Хорхе Каррера Андраде. Одиночество городов Овадий Савич : Переводчик с испанского языка
Эквадор
Хорхе Каррера Андраде. Одиночество городов
Не зная своего номера. Окруженный стенами и границами. Под каторжной луной, с привязанной к щиколотке вечной тенью.
Живые границы встают на расстоянии одного шага от моих шагов.
Нет севера, нет запада, нет юга и востока, есть только размноженное одиночество, одиночество, разделенное на число людей. Бег времени по часовой арене, трамваев сияющая пуповина, церкви с атлетическими плечами, стены, читающие по складам два-три цветных слова, - все это сделано из одинокого вещества.
Образ одиночества: каменщик, поющий на лесах, неподвижная небесная лужа. Образы одиночества: пассажир, погрузившийся в газету, лакей, прячущий портрет на груди.
У города внешний вид минерала. Городская геометрия не так красива, как та, которую мы учили в школе. Треугольник, яйцо, кубическая сахарная голова просветили нас на празднике форм. Только потом появилась окружность: первая женщина и первая луна.
Где было ты, одиночество, что я не знал тебя до двадцатилетнего возраста?
В поездах, в зеркалах, и на фотографиях ты всегда рядом со мною.
Крестьяне не так одиноки, потому что составляют одно с землею. Деревья - их дети, смену времен года они чувствуют собственным телом, и примером им служат жития святых маленьких животных.
Это одиночество питается книгами, прогулками, роялями и осколками толпы, городами и небесами, завоеванными машинами, листами пены, разворачивающимися до границ моря. Все изобретено. Но нет ничего, что могло бы освободить нас от одиночества.
Карты хранят тайны чердаков. Слезы сделаны для того, чтобы их выкуривать в трубке. Старались похоронить одиночество в гитаре. Известно, что оно проходит по неоплаченным квартирам, что оно торгует платьем самоубийц и что оно опутывает посланья, бегущие по телеграфной проволоке.
Здесь в каждом «каменщике, поющем на лесах», в каждом «пассажире, погрузившемся в газету», в каждой «неподвижной небесной луже», мы видим отражение самих себя. И именно в этом коллективном, пусть и молчаливом, признании собственного удела, в этом сопричастном вздохе, рождается новая форма единения — единение в одиночестве, которое, парадоксальным образом, становится источником силы и понимания.
Пусть «ничто не может освободить нас от одиночества», как утверждает поэт, возможно, само осознание этого неизбывного состояния и есть первый шаг к его преодолению. Принятие одиночества, как это делают крестьяне, чувствующие себя единым целым с землей, или как это делают деревья, откликающиеся на смену времен года, открывает путь к иной форме существования..
В каждом городе, пусть и с «внешностью минерала», бьется пульс человеческого бытия, отражаясь в «сияющей пуповине» трамваев и «церквях с атлетическими плечами», возносящихся к небесам. Это не просто скопление зданий, но холст, на котором разворачивается вечная драма человеческого существования, драма поиска связи в океане отчуждения.
В этом лабиринте бетонных стен, в этом хоре механических звуков, где каждый атом пространства пропитан невысказанной тоской, кроется парадоксальное откровение. Ибо именно в самой глубине этого «размноженного одиночества», разделённого на мириады душ, которые, подобно одиноким островам, сосуществуют, но не сливаются, обретает свою истинную мощь поэзия.
