|
Леон де Грейф. Сонатина
Ещё раз ворваться, снова развеять
искры по ветру,
ещё раз швырнуть камни в море,
мечты — в небо, небо — в душу,
ещё раз напрячь мозг мыслью
о переплетении касаний и ускользаний.
Ещё раз ворваться, опять одарить
жаждущего — влагой,
алчущего — пищей,
алчного — добычей:
таков мой обычай.
Одарить любовью,
отдаться присловью, поголовью
слов и снов, восславив улов
сеятеля, деятеля, веятеля,
ходатая, оратая,
мечтателя, ваятеля, создателя…
Я всегда говорю, как чувствую.
Я всегда говорю, что чувствую.
Я всегда живу так, как думаю.
Я всегда пишу так, как думаю,
и всегда пишу, если чувствую,
что чувствую и думаю.
А чувствую я ароматами, ритмами и разными
восторгами, слезами, спазмами,
а думаю я рискованными помыслами,
солёными, едкими, терпкими, немыслимыми мыслями.
Я пишу только то, что чувствую
или предчувствую, что почувствую:
только то, что не может во мне
улечься и усесться, а усердно раздирает сердце
или мозг — мучительным жжением,
напряжением, грозящим поражением
и самосожжением.
Ещё раз ворваться. Сейчас. Ещё раз и снова
развеять искры, звёзды, объедки, помои
по ветру, по морю;
сусаль и стеклярус, мешающую мишуру
смешать — наудачу — с удалью и судьбою,
поставить на кон и на карту,
отдаться азарту
и выиграть вымысел — так-то! —
который живее факта.
Ещё раз ворваться, опять одарить
страхом и страстью, гореньем и ленью,
утоленьем и жаждой,
чтобы отведавший этой браги однажды
вечно тянулся пересохшим ртом
к пенящемуся вину моему, кляня вину мою.
Я всегда чувствую то, что думаю.
Я всегда чувствую так, как думаю.
Я всегда думаю так, как чувствую,
и если труверствую и трубадурствую,
миннезингерствую, менестрельствую,
неистовствую или бездействую,
фантазирую или юродствую,
грублю или благородствую,
сочиняю метафоры, параболы,
ароматы, ритмы или фабулы,
вариации и варианты,
мемуары ли, корреспонденцию,
адажио или анданте,
антиритмы, гармонии, секвенции, —
уравновешиваю, как на коромысле,
всегда я вес эмоций с весом мысли.
Я должен прочувствовать то, что рассказываю.
Я должен изречь всё то, что прочувствовал.
И если я вдруг выразился странно,
то это вовсе не означает,
что я чудачествовал или причудствовал.
Я просто предчувствовал: в этой издёвке,
в её подтексте, в её надсмысле
не столько рисовки и утрировки,
сколько — безумья серьёзной мысли.
Смех эсперпенто и буффонады,
суть карнавала, значение шуток
в том, чтоб узрели праздные взгляды
бездну, чей лик многозначен и жуток:
бездну отверстого разуму смысла,
глубь беспощадно мелькнувшего мига.
Смех — это солнце в ночи, где нависло
тьмы непроглядной угрюмое иго.
Ещё раз ворваться, опять опоить
ароматами, парами ядовитыми.
Опоить, отравить, опьянить
красками, запахами, видами,
ибо только и достойно благословения
великое мгновение
дегустации и дефлорации:
последующие деформации
ведут к нежелательной акклиматизации.
Да здравствуют импровизации!
Снова ворваться. Поднять якоря.
Обрубить концы. Оттолкнуться. Отчалить.
Не возвращаться на круги своя.
К минувшей радости. К былой печали.
Обречь на заклание
все воспоминания,
все наваждения памяти
похоронить в январской замети.
И тем более не думать о том,
что сталось бы, если бы да кабы…
Былое — уже напечатанный том,
а вовсе не черновик судьбы.
Снова ворваться. Не отступать.
Снова, снова ворваться. Всё отменить.
Конечно же, реки не текут вспять,
но всё ещё можно переписать,
но всё ещё можно переменить.
К тому же надо в виду иметь,
что всё однажды отменит смерть.
А если смерть — итог всему
и вскоре мы уйдём во тьму,
то мудрее всего не тужить,
не недужить, а — жить
от зари до зари — до могильной плиты,
воздвигая себе посреди суеты,
маеты и тщеты
эфемерную твердь монумента вечного,
подчинив себе суть скоротечного.
Я всегда живу так, как чувствую.
Я всегда думаю, как чувствую,
и чувствую так, как пишу,
а пишу — как дышу:
ароматами, ритмами и разными
восторгами, слезами, спазмами,
солёными, терпкими, едкими, немыслимыми мыслями.
Чтобы домыслы, и помыслы, и промыслы мои
танцевали, извиваясь наподобие змеи,
чтобы реяли, и сеяли, и веяли, как ветер,
ибо есть ли что незыблемей на свете,
чем вольный ветер,
чем вечный ветер?..
Перевод с испанского: Сергей Гончаренко
Издано на mir-es.com
12 06 2010 г.
Свидетельство о публикации N107656
Франсиско де Гойя. Портрет Мартина Сапатера, 1797
| |
Хосе Мария Эредиа. К Океану
Пусть волны, предвещая ураган,
Опять моё раскачивают ложе:
Я снова – в море! Есть ли что дороже,
Чем гул твоей кифары, Океан!
Я столько раз в мечтах, разгоряченный,
С восторгом наблюдал
Твой мощный бег. Я ветер твой соленый,
Твой воздух чудодейственный вбирал.
Ты – жизнь моя, спасение от муки,
Творения мистическая часть,
И счастлив я к груди твоей припасть
В конце одиннадцати лет разлуки.
Надежды клад я, вынув из груди,
Твоим волнам вверяю:
Изменчив ты, но я пути не знаю,
Надежнее… веди ж меня, веди
К родным брегам, к равнинам плодородным,
Где ждут меня полей
Объятия, и матери моей
Слезами переполненная грудь…
Расслышит ли мой голос кто-нибудь
В морской дали, где мрачен небосклон,
Где бьет крылом и воет аквилон
И стонет на скрипящей мачте грот,
Дрожа натянутою тетивою,
И где корабль, пущенный стрелою,
То грудью пробивает толщу вод,
То вдруг взмывает с легкостью пера,
Лазурные одолевая стены,
Грохочет водопад, сверкает пены
Кипящая гора…
О, зрелища божественного миг –
Смешенье вихря, грохота, движенья!
Пусть оживляют чары вдохновенья
В разлуке онемевший мой язык.
Я чувствую перстов прикосновенья
К забытой лире, вновь
Гармонию вдыхаю и любовь:
Сны, смертному завещанные, где вы?
О новой помышляю я судьбе –
В тебе, о дивный Океан, в тебе,
Я черпаю теперь свои напевы!
Ты – Хаоса перворожденный сын!
Когда зажегся первый свет пред Богом,
Его – в кристалле чистом и глубоком –
Ты отразил один.
Когда наш мир прекрасный был готов
Издать свой первый крик,
Ты даровал ему своих валов
Торжественный язык.
Когда же мир приблизится к концу,
Дряхлея меж ухабов и колдобин,
Ты, Океан, останешься подобен
Нетронутому временем юнцу.
И шум твоих бушующих валов
Все так же будет жадно обнимать
Пустые пляжи гулких брегов,
Пока однажды не отхлынут воды…
Умолкнет бриз, вздыхая тяжело,
И ты, над миром наклонив чело,
Услышишь погребальный гимн Природы.
Супруг могучий Матери-Земли!
Она в твоих живительных объятьях
Раскрыла недра тайные свои,
И принесла дары, моля принять их.
Не будь твоих сокровищ, Океан,
Неиссякаемых – воды и жизни,
Что было бы? Удушливый туман
Над мертвою смердящею пустыней…
Дыханья твоего чистейший иней,
Сгущается в высоких облаках,
И ветер их разносит на крылах,
И проливает шумными дождями,
Больной Природе возвращая вновь
Утраченную свежесть и любовь
И украшая лик ее цветами.
Ты, Океан, зерцало звездной дали:
В тебе блистает серебром луна,
И сказочная ночь отражена
Под пологом сверкающей вуали.
Когда же солнце вечными огнями
По глади пробегает серебристой,
Глаза иных миров следят за нами
С Юпитера и Марса, и Венеры,
И радует их лик небесно-чистый
В твоих объятьях задремавшей Терры.
О, Океан, божественно-безбрежный!
Тот глуп и жалок, кто перед тобою,
Не преклонится. С юности мятежной
Твой образ, мне дарованный судьбою,
Я страстно полюбил,
Его в мечтах почти обожествил,
И вот теперь, как прежде,
Стою пред тобой в слепой надежде,
Что, песнь твою заслышав, злой тиран
Тоски меня гнетущей сгинет все же
И даст дышать… О, есть ли что дороже,
Чем гул твоей кифары, Океан!
Перевод с испанского: Никита Винокуров
Издано на mir-es.com
25 01 2013 г.
Свидетельство о публикации N107813
<< Дальше >>
|
|
