|
Густаво Валькарсель. Письмо Виолете
Сегодня, 19 ноября, в Мехико
я пишу тебе это письмо:
пишу его в твоей комнате,
лежа, больной, в нашей постели,
пишу и чувствую, как моя кровь
низвергается водопадом в поток жизни.
На подушке, рядом со мной —
ещё теплый след твоих сновидений,
но тебя уже нет: ты ушла спозаранок,
и город принял в себя
твою любовь и твоё упорство;
ты ушла за нашим насущным хлебом,
который сегодня нашей семье не добудет
никто, кроме тебя.
Раньше, бывало, я посылал тебе
письма из юности,
которая вдруг обернулась тюремной башней,
каменным свиданием, полицейской свирелью,
грустью моих глаз,
занесённых в чёрный список.
Я писал тебе из одиночества камеры,
где рядом ни души — только твоё живое имя.
Потом я писал тебе
из Антофагасты, на берегу Тихого океана,
из Пуэрто-Барриоса,
на берегу Атлантического океана,
из Оаксаки, на берегу времени,
и рядом с тобой,
на берегу неба и мирозданья.
Когда мои дети смотрят тебе в глаза,
мне кажется, что взгляды их — это слова
на языке, на котором я ещё не умею писать.
После стольких месяцев безмолвия
этим утром я решил тебе написать
и в этом письме изречь
очень простую истину:
для такой любви, как наша,
мы ещё мало страдали,
о такой любви, как наша, мы говорили мало
ради такой любви, как наша,
нам ещё жить и жить
Жить — понимаешь? — жить
в обновлённом мире,
где вокруг не будут шнырять ищейки
где не будут описывать наше имущество,
отключать электричество
из-за просроченного счёта
и обзывать нас чужаками.
Жить в обновлённом мире,
где можно работать, не глотая слёз
и видеть в каждом встречном товарища,-
в мире, где нам наконец возвратят
нашу родную несчастную родину.
Жить — понимаешь? — жить
в обновленном мире,
где нам не придется прятать глаза от детей,
когда они спрашивают,
почему в нашей квартире
отключили электричество.
В обновлённом мире — в мире, в котором
все мы сможем петь, и смеяться,
и, расстелив на лугу скатерть,
вволю «поиграть в обед»,
как сегодня говорит наша дочурка,—
и при этом каждому хватит хлеба!
Вот об этом обновлённом мире,
об этой новой жизни хотел я тебе написать
сегодня, когда ты ушла спозаранок,
чтобы выкупить наши картины,
и наши книги — книги товарища Ленина,
и наши с тобой часы,
перезаложенные
ростовщикам и торговцам.
С улицы до меня долетает множество звуков:
щебет наших ребятишек,
хор рабочего класса
и голос мира.
Я болен, я один — и эта квартира
на пятом этаже жилого дома
без вас похожа на сырое подземелье.
Но ты ведь ненадолго?
На подушке рядом со мной —
ещё тёплый след твоих сновидений.
Я хочу, чтобы эти стихи стали розой
для тебя — но даже цветы слов
ощетиниваются шипами
пережитого мной времени.
Скорей же возвращайся,
о небо моё под небесами,
промчись по улицам,
пролети над площадями,
взбеги на пятый этаж
нашей нищеты.
Я жду тебя, слышишь,
жду на этом ложе скорби,
впитавшем в себя всю мою жизнь
и впридачу — твои такие близкие сны,
такие далекие письма,
и наши бессонные ночи,
и нашу тоску по товарищам,
по узникам Перу и всего мира,
по изгнанникам Перу и всего мира,
по угнетённым Перу и всего мира.
Возвращайся скорее, слышишь?
Ибо ты — море моё, и звезда,
и земная мелодия,
и только рядом с тобой
я начинаю любить грядущее,
озареённое светом твоих глаз,
пахнущее хлебом в руках наших детей,
млеком твоей груди, крыльями твоего голоса,
стихами твоего тела, молнией твоих губ,
красной розой твоей страсти
и верой твоей в коммунизм,
и вечным рассветом всего,
что зовётся тобой,
всего, что уходит со мной
в сновиденья...
Ибо я засыпаю, засыпанный бредом горячки,
но знаю, что, когда проснусь,
мы вместе с тобой — рука об руку —
продолжим нашу борьбу.
Мы будем бороться бок о бок,
пока не паду я
на эту нашу землю,
покуда кровь моя не сольётся —
вся, до последней капли —
с тобой, нескончаемая река,
с тобой — жизнь... Жизнь.
Перевод с испанского: Сергей Гончаренко
Оригинал здесь
| |
Хосе Марти. Душа одиноко томится...
Душа одиноко томится,
Дрожа вслед за канувшим днеём.
Нынче бал; мы увидим на нём
Испанскую танцовщицу.
Здесь флаг над фронтоном плыл,—
Хорошо, что его убрали:
Если б это знамя не сняли,
Я бы камнем у двери застыл.
Танцовщица уже явилась,
Проходит, надменна, бледна...
Говорят, из Галисьи она?
Неправда! С неба спустилась!
С тореадорским беретом,
Красный плащ придержала рукой,-
Как похожа она на левкои
В берете, чуть набок надетом!
Промелькнула бровь,— это бровь
Мавританки непостоянной,
И взгляд мавританки туманный,
И от щёк отхлынула кровь.
Настройка. Свет гасят.— И вот —
Платье длинное, шаль, бахрома...
Это дева Мария сама
В андалузском танце плывёт.
Руку Дугой выгибает,
С вызовом голову вскинув,
Шаль на плечо перекинув,
Медленно страсть накопляет.
И рубит пол каблучками
Так вкрадчиво, но без пощады,
Как будто помост дощатый —
Эшафот с мужскими сердцами.
А призыв растёт всё сильней
В глазах лучистой волною,
И шаль бахромой огневою
Летает и плещет над ней.
Вдруг одним прыжком отбегает,
Вот-вот сломится, прячется, кружит
И, выплыв из шали и кружев,
Свой белый наряд предлагает.
Сдаётся, почти не дышит,
Раскрытые губы зовут,
И дразнят, и розой цветут,
И дробь каблучков всё тише.
Подбирает устало шаль,
Пол метёт бахрома огневая,—
Уходит, глаза закрывая,
Уходит, как ветер, вдаль.
Хороша, хороша танцовщица,
И двухцветная шаль хороша...
Но в свой угол вернись, душа,
Чтоб опять одиноко томиться.
Перевод с испанского: Овадий Савич
Дальше >>
Оригинал здесь
|
|
