его,
в свою очередь сливаясь с ним. Органичность слияния стихотворного текста с
действием – основное преимущество данного жанра. Когда речь и действие слитны,
одновременны:
Вот бутылка, вот стакан.
Пей и цыц, пляши канкан.
Что расселся? Прочь, кретин!
А не то укоротим!
Это – жанр стихотворной речи как действия. Одним словом –
стиходействие. К сожалению, подобный жанр требует немалых средств для
постановки. Тридцать лет назад я написал пьесу-либретто «Было или не было…» по
роману Булгакова «Мастер и Маргарита». Она была поставлена лишь в Томском
театре куклы и актера Романом Виндерманом. Был потрясающий двойной спектакль,
он шел два вечера подряд. «Монарх, Блудница и Монах» по драматической новелле
Томаса Манна «Фьоренца» и «Эстетике Возрождения» Алексея Лосева с музыкой
Александра Журбина шел в Ленинградском рок-театре в нестандартной постановке
Владимира Подгородинского. Сравнительно недавно я написал тексты песен для
спектакля «Марсианские хроники» в Московском ТЮЗе, так что и на Марсе теперь
поют мои песни. Последняя моя работа – «Снова на дне», в основе ее пьеса, сами
понимаете, Кой-кого. Действующие лица – бывшие артисты провинциальных
музыкальных театров, которые в Доме для престарелых актеров в предложенных мною
обстоятельствах исполняют куски из великой пьесы. Василиса – у меня она
директор Дома для престарелых – ждет не дождется их смерти, чтобы продать
здание некой криминальной структуре. Музыку к этой вещи начинал писать Юрий
Саульский. Светлая ему память!
В издательстве «Астрель» вскоре выйдет том с основными моими
пьесами-либретто, как я определяю этот жанр.
– Еврейство автора всегда каким-то образом отражается в его
текстах. У вас, наверное, тоже это есть?
– У меня есть стихи о погибших близких: о моем дедушке, о дяде
Ароне, убитом в Одессе перед самой оккупацией, но также – о Януше Корчаке и
Рауле Валленберге, спасавшем евреев. Я отношу к этой теме стихи «о тех, кого
меньше», – не только о евреях, о тех, кого угнетают и убивают. В экологической
поэме «Зеленое и черное», хотя там описывается гибель лесов, есть, например,
такой фрагмент:
...Где я видел этот взгляд – в хронике,
во сне ли?
Неужели так болят пули в нашем теле?
Рот, кричащий из костра, щерит ужас
донный.
Кто так ловко из нутра добывает
стоны?
Извиваются в огне пепельные люди,
стонут, тянутся ко мне, призывают
в судьи, –
чем помочь могу я им? Кто помочь
им может?
Что развеет вечный дым прогоревшей
кожи,
если даже в чистый час предрассветной
ласки
пепел их снимает с нас горестные маски!
Это не основная моя тема, но она значима для меня.
– Расскажите о вашем либретто по мотивам Шолом-Алейхема.
– Лет пятнадцать назад я написал пьесу «Звезды блуждают…» по
мотивам романа «Блуждающие звезды». С замечательной запоминающейся музыкой
Вячеслава Горского она попала в Одесский музыкально-драматический театр, но
поставлена была не на русском, а переведена тамошним актером на украинский.
Запретили исполнять на русском. У меня написано: «Родился ты на белый свет, /
улыбкой матери согрет…», а у него: «Родився ти на бiлий свiт / курчавий
крохiтний семiт…» Я своим студентам в Литинституте приводил этот текст как
яркий пример «боевого» подхода к переводу с языка на язык. Работа над пьесой
стала одновременно учебой. Я обложился книгами о жизни и быте еврейских
местечек. Вспомнил довоенные поездки на Волынь. Ввел персонаж, которого нет у
Шолом-Алейхема, его зовут Вечный, но это не Агасфер, а хранитель памяти своего
народа, он наблюдает за его скитаниями и передает свою «вахту» Лео Рафалеско,
главному герою. На русском языке спектакль пока не поставлен, надеюсь, с
выходом тома моих пьес и либретто ситуация изменится.
С Марком Захаровым в театре «Ленком» между репетициями.
– В Бостоне вы преподаете?
– Нет, но изредка читаю лекции, выступаю как в Бостоне, так и в
других городах Восточного побережья, и в Канаде. Был приглашен в Панаму в
качестве международного члена жюри по жанру поэзии. В Бостон мы приехали по
приглашению сестры Нелли пять лет назад. Мне хорошо здесь пишется, много
перевожу с испанского и английского. В сущности, продолжаю делать свое
российское дело. В Бостоне живут представители всех национальностей, но,
конечно, бостонское русскоговорящее «комьюнити» в большинстве своем состоит из
советских евреев. Оно вызывает у меня противоречивые чувства. С одной стороны –
глубокое уважение к тем, кто выстрадал «отказ». А с другой… Я живу почти в
центре города, где много латиноамериканцев. Мне это приятно, я чуть ли не всю
жизнь связан с испанским языком. А от моих соотечественников слышу порой: «Но
ведь там, где вы живете, “черных” много!» Впрочем, и от прелестной русской
женщины в Нью-Йорке я услышал, что одна из православных церквей находится в
районе, где «синим-синё». Я не понял, и она разъяснила: «Ну, где одни
баклажаны». И видя, что я продолжаю не понимать, уточнила: «Ну, где негры». Вот
вам и советское интернациональное воспитание…
– Что представляет собой русская литература Америки? Можно ли
говорить о появлении американской русской литературы?
– Я мало этим интересуюсь и не читаю постоянно издания на русском
языке, большинство которых не профессиональны и, отнесемся к этому с
пониманием, пекутся не столько о качестве текстов, сколько об окупаемости.
Время от времени печатаю стихи и переводы, иногда целые полосы в «Новом русском
слове», где заранее предупреждают, что не заплатят ни цента. Когда честно
предупреждают, приятно...
– Интересно ли вам что-то из того, что пишется в Америке на
русском языке?
– Мне интересно все, что пишут здесь Лев Лосев, Вадим Месяц, Ирина
Муравьева, Ольга Исаева, Дина Виньковецкая, Леопольд Эпштейн, Андрей Грицман и
несколько других поэтов и прозаиков, которых вряд ли можно свести в какое-то
сообщество. Оставим за ними право свободного полета в небе русской словесности.
Это небо, как мы видим, простирается далеко за пределы России.
– Чувствуете ли вы себя «новым американцем»?
– Поздно, да и незачем себя менять. Но я не устаю постигать эту
поразительную страну, во многом похожую на Россию и традиционно любящую ее. И
благодарен за то, что могу на ее территории продолжать мое литературное дело.
