Страница: | 1 | 2 | 3 |.
Мы оба, дружок, пархатые –
так кличет нас отчий край.
И всё же сбылось нам вырасти
из этой чудной земли.
Хоть в горести здесь, как в сырости –
иную бы мы не снесли.
Вечная мерзлота
Что растёт на ней,
то и растёт.
Ведь что с неё взять...
Растопить –
будет болото,
осушить –
будет пустыня.
Оттого-то она и вечная – эта
мерзлота.
И вот стоишь и не знаешь:
то ли в кино сходить,
то ли в очереди пойти постоять,
то ли исподволь, боком-боком,
сойти на нет.
Черты времени
Похоронки, знать, будут на атласной бумаге,
а сыночки-то больше единственные.
У человека опускаются руки.
Не знает – как быть и что делать.
Походит по кухне. Сядет за стол.
Упрётся в лоб кулаками. И думает. Так,
будто выдавливает волосы из головы.
«Всё, – говорит он себе, – лишь эпидерма.
Эпидерма взрослости с её поступками,
величия с обвислыми подбородками,
славы в панцире орденов,
интеллекта с набором хобби,
любви, облачённой в крахмальные занавески.
А за этим – Боже! – всего лишь дети.
Те же игры в войну и шпионов,
в дочки-матери, в покупателей-продавцов,
в учителей-учеников.
Только игрушки взрослые –
от нехватки воображения.
Взрослость игрушек –
вот что сбивает с толку.
Дети!
Какие чудовищные
дети!»
Недоумение
И сказал он жене перед бездной могилы:
– Я, ты, прожитый мир – что же всё это было?
Эта, в блёклых цветах, пробуждений стена?..
Эти книги судеб в ореолах заглавий?..
Этот страха засевший осколок, в чьём сплаве
любопытства щемящая примесь слышна?..
Верю? Нет – ощущаю. Не сердцем – спиною.
Материнское, давнее что-то, родное...
Эти руки, куда уготован прыжок,
это «ну же, смелее»... А боязно вроде.
И ещё – странный стыд в нашей плотской природе,
вдруг уставленный взгляд на себя сквозь глазок...
И – Тверской тот бульвар, где, уже проморозив
дерева, – в перескрипе шагов и полозьев
первой памятью вобранный запах зимы.
В нём, отсюда к началу умчат меня санки,
и – с разлёта навылет, и – в ваши изнанки,
сластотерпкие сумраки, властные тьмы.
Поль Сезанн
Он для бессмертья
отстраивал вечность:
время, спресованное в стволы,
лиственный ветер в воде...
Масло отжатых мгновений
тяжким ложилось мазком.
Истина
и
красота
сливаются
воедино
сразу
за чертой
горизонта.
Смеются лирики
В комнатушке, на тахтушке,
с книгой сокровенной,
на отшибе галактушки
некой Эн-вселенной,
по какому-то проекту,
для какой-то роли
проецировался некто
в вакуумное поле.
А кругом предмет к предмету
всё располагалось,
для чего, зияя, где-то
что-то напрягалось.
И уже монашек жалкий
вычислял украдкой
на компьютерной считалке
ген миропорядка.
Спрошу муравья:
растут ли
суточные надои
у тлей...
Вот идёшь ты ко дну,
через ночь, в одиночку,
сжатый болью в одну
бесконечную точку.
И швырнёт тебя мрак
в явь, как в обморок белый,
и потащишь синяк
ежедневного тела.
И повеет сквозь сны,
в непроросшие строки,
сонным потом сосны
на февральском припёке.
Марк Самаев.
Стихотворения и поэмы. М.: Лира, 1994.
