IV”, об индейцах, сквозь южноамериканскую экзотику, вдруг обнаруживаешь чисто российский народный социальный утопизм (граничащий, как в разинщине, с разбойничеством).
“…Эйнштейн. А это сказочный Емелька…” – только Самаев мог поставить их в одной строке (поэма “Несложный мысленный эксперимент”).
Но он же написал и великолепную “Еврейскую мелодию” – экстракт двухтысячелетней истории народа-изгоя, народа вечных беженцев, народа, несчастья которого оказались (и сейчас мы это видим) моделью несчастий многих и многих народов, обращаемых ныне в беженство.
Самаев не считал евреев “избранным народом”. Он лишь констатировал, что именно этот народ чаще всего избирали объектом паранойи. В поэме “Гоминсект” Самаев дает беспощадный анализ психопаталогии антисемита, зоологически ненавидящего евреев (и – добавим – Россию) выродка из семьи “трудолюбивых тихих лютеран”, некоего Ральфа Цишке. Поэт совершает нисхождение в ад: в душу расиста и садиста.
Голокауст, гибель миллионов евреев в годы второй мировой войны, персонифицирован у Самаева в образе “худышки Баси”, его сверстницы, погибшей вместе “с тысячами соплеменников” на Харьковском тракторном. Марк спрашивает себя, она ли тогда погибла или он сам.
С еврейской темой соприкасается фантастическая поэма о машине времени и ее создателе, старом еврее из Винницы, Сауле Ильиче Механнике (“Поэма III”); на мгновение возникает в одном из диалогов поэмы и тема антисемитизма (“…антижитомир, антилапсердак,// антииерихонская труба…”). По одной из реплик Саула Ильича можно предположить, что все его близкие погибли в годы Голокауста (“…У меня же не осталось// от прошлого ни лоскутка, ни фото…”). Но в центре поэмы – машина времени. В поэме очень характерное для Самаева сочетание фантастики и реализма. Реалистичен зачин поэмы – описание курилки в “Ленинке” – “клуба чудаков”. Не менее реалистична зловещая и злободневная в те годы – и только ли в те? – концовка поэмы, где люди в штатском уничтожают машину времени и уводят ее создателя.
Фантастическая машина времени могла бы вывести человека за пределы его времени, старому еврею из Винницы она позволила бы встретиться не только с его погибшими близкими, но и – как он мечтает – со Львом Толстым.
Для Марка Самаева выходом его “я” за пределы “данности” и за пределы данного ему времени стала его поэзия. Он возвращался к прошлому, с надеждой и тревогой вглядывался в будущее.
На стыке футурологии и фантастики родилась его “иронически-прогностическая” поэма “Гоморобиада”, в которой Марк Самаев, поэт ХХ века, заглянул в XXI век. Он пишет о все более усложняющемся сосуществовании людей (Гомо) и роботов (Роби) в сверхкомпьютеризованном, сверхпотребительском, сверхкомфортном обществе будущего. Это антиутопия, жанр распространенный, даже ставший одним из массовых в мировой прозе ХХ века, но поэты обращались к этому жанру крайне редко и робко. Поэма-антиутопия Самаева от начала до конца иронична. Он предрекает, по сути дела, катастрофу. Гомо оказываются неисправимы, неспособны ни прекратить войны, ни остановить гонку производства вещей, благ, комфорта, уюта, уродуя при этом Землю, обрекая “мать-природу” на гибель. Земля стала пригодна лишь для обитания на ней Роби. И Роби на великом совете решают изгнать Гомо на какую-нибудь другую планету, где, впрочем, дать им возможность снова, как в начале человеческой истории, пасти овец и мотыжить почву.
Самаев, как всегда, диалектичен. В концовке поэмы изгнание людей из “рая” постиндустриального обращается возвращениием в “рай” доиндустриальный, первоначальный. Если еще можно хотя бы начать сначала, то еще не все потеряно.
“Гоморобиада” перекликается с “Фантазией II”, на протяжении которой автор ведет читателя через апокалиптические картины нашего века к светлым (“первоначальным”) образам детства и природы.
Отгоняя от себя предположение, что “сеанс цивилизации подходит к концу” (первые строки “Фантазии II”), Самаев хотел надеяться, что будущее – будет. Что человечество не выродится. Что человек останется творческим существом, а стало быть, будут и поэзия, и поэты, и читатели. И спрашивая себя “Кому пишу?..”, он мечтал, как Баратынский, найти своего читателя “в потомстве”.
