– Не люблю сдаваться, уж если взялась, то добиваю до конца. Хотя что-то и не поддавалось, но редко. Удивительно у меня получилось с французским поэтом Шарлем Добжинским. Однажды Михаил Яснов сказал мне, что Добжинский собирается в Санкт-Петербург, и было бы хорошо, если бы за две недели, оставшиеся до его приезда, мы, переводчики, поднапряглись и что-то «выдали», чтобы поэт знал: его тут переводят, читают и любят. Я взяла его цикл «Город в огнях» – пять двадцатистрочных стихотворений, написанных новым для меня языком, с оригинальной, новаторской метафорикой. Я ломала голову и так, и сяк, и уже решила отказаться, чувствуя полную свою несостоятельность. И вдруг, откуда ни возьмись, пошло-поехало, и я залпом сделала весь цикл. Читала его на вечере Добжинского и с тех пор публикую его, где могу, а где не могу, публикуют редакторы, в частности, Евгений Витковский в «Строфах века» и в «Семи веках французской поэзии».
Кстати, Витковский по своему выбору нашел и взял некоторые мои переводы для этих фундаментальных антологий, что для меня очень лестно. Самой бы мне вряд ли пришло бы в голову обратиться к нему, потому что у меня правило: никому не навязываться. «Не рвусь я грудью в капитаны И не ползу в асессора…». Но когда редактор сам меня приглашает, я ему, разумеется, благодарна, к тому же это объективная оценка моей работы со стороны.
– На вашей страничке на сайте «Век перевода» написано, что на протяжении всей работы над первым изданием ("Строфы века – 2") мало кто так помог составителю, как Майя Квятковская.
– Я много лет знаю наших ленинградских и петербургских переводчиков и слежу за их творчеством. Есть люди, которые ходят в секцию только для того, чтобы показать себя, или из практических соображений, им неинтересно, что делают их коллеги. Меня же всегда трогают талантливые переводы, есть у меня такая дурацкая черта, отмеченная моей близкой подругой Александрой Марковной Косс, ныне, увы, от нас ушедшей. Она как-то сказала по поводу моей восторженной реакции на чей-то перевод: «Перестань благоговеть!». Но меня всегда радует талантливая работа. Я стараюсь следить за тем, что делают мои коллеги, потому-то я и смогла сообщить Витковскому о хороших переводах, а также помогла связаться с теми из петербуржцев, адреса и телефоны которых были ему неизвестны.
– Можно ли, по-вашему, говорить о петербургской и московской школе перевода советского времени, о разных подходах к тексту или это миф?
– Перевод – товар штучный, он во многом зависит от личности переводчика, его подхода к работе, одарённости, вкуса. Я не стала бы делить русскую школу перевода по городам, тем более что талантливые переводчики встречаются не только в Москве и Петербурге. У всех нас изначально общие учителя – Пушкин, Жуковский… Что касается петербуржцев, нам действительно посчастливилось с учителями: Михаил Леонидович Лозинский, Александр Александрович Смирнов, Ефим Григорьевич Эткинд, Юрий Борисович Корнеев и многие другие. Эльга Львовна Линецкая – вообще наша пестунья, она всех нас «высидела», выболела, надеюсь, мы ее не слишком разочаровали. Кто еще? Татьяна Григорьевна Гнедич, Александра Марковна Косс, которая сама стала главой школы переводчиков-испанистов. Мы учились и у москвичей – у Льва Гинзбурга, Анатолия Гелескула, Мориса Ваксмахера и у многих других.
- А у Вильгельма Левика?
- Это блестящий мастер, и всё же я бы не назвала его в числе своих учителей. Когда я переводила книгу Андре Берри о Ронсаре, мне пришлось включать в книгу много стихов, переведённых разными переводчиками. И что я увидела? У Левика прекрасно, классически сделаны сонеты Ронсара, но к некоторым стихотворениям Левик подошёл небрежно, особенно к тем, где описывались подробности французской флоры и фауны. А естественные науки – это мой пунктик, и у Левика я нашла неправильности, противоречащие научным фактам, чего не могло быть у Ронсара – охотника, рыболова, знатока родной природы. Я приучена подходить к тексту строже. Вот кто всегда безукоризнен в переводах Ронсара, так это Роман Дубровкин. В книгу Берри я взяла все его работы, потому что это идеальные переводы.
О москвичах, которых люблю. Из редакторов я многим обязана Валерию Сергеевичу Столбову, очень ценю его как литературоведа и открывателя новых переводчиков. У меня было полное взаимопонимание с Олегом Стефановичем Лозовецким. Хорошо мне работалось и с латино-американскими редакторами – Альбой Борисовной Шлейфер, Стеллой Александровной Шмидт, Лилианой Эдуардовной Бреверн. Из переводчиков высоко ценю Владимира Тихомирова. Он в 1970-е годы приезжал в Ленинград и разыскал меня, хотя мы не были ещё знакомы. Главной темой наших бесед были переводческие дела. Он много рассказывал о поэтах, которых переводил, говорил, что, например, поэзия Филиппинских островов, которую он изучал и переводил для себя, обогатила его собственную, оригинальную поэзию. Очень люблю переводы Анатолия Гелескула и Бориса Дубина, Марины Бородицкой и Григория Кружкова, Натальи Ванханен и Натальи Астафьевой. В 1990-е годы в журнале «Иностранная литература» Гелескул напечатал свое исследование переводов одного стихотворения Верлена. В подборку вошел и мой перевод, что значит для меня очень много. У них у всех я чему-то училась, не только читала и «благоговела». Переводчик учится всю жизнь – у коллег и у каждого переводимого поэта, в его мир переводчик должен войти органично, пропустить через себя, иначе вообще нет смысла браться за перевод.
– Есть у вас напечатанные переводы, которыми вы недовольны, или подобные тексты вы не публиковали?
– Была выпущена такая книжечка – португальская современная поэзия, ее составлял португальский коммунист, включил туда даже «Гимн демократической молодежи». Морис Николаевич Ваксмахер хотел было взять в том БВЛ несколько моих переводов из этой книги. Один из них мне показался особенно плохим, я попросила его не печатать, и Морис Николаевич исполнил мою просьбу.
– Французский язык у вас любимый?
– Это мой основной язык, в нем я как рыба в воде. Сейчас могу сказать, что как бы ни был труден французский текст, я в нем, пожалуй, всегда разберусь, хотя зарекаться нельзя.
– Давайте поговорим про ваши переводы с английского.
– Вряд ли они стоят отдельного разговора: их слишком мало. Изначально они были вызваны любовью к Эдгару По. Чтобы там о нем ни писали, я считаю его прямым предшественником символистов, а таинственное в поэзии всегда меня привлекает. Эдгара По я переводила для серии «Сокровища мировой лирики», сборник редактировал Борис Борисович Томашевский. Борис Борисович был очень благожелательным редактором, тем не менее, у него находились замечания, я всегда к ним прислушивалась и, думаю, это пошло на пользу дела: эти мои переводы многократно перепечатываются. Взялась я как-то за поэзию Дилана Томаса. Что касается зыбкости, туманности, интуитивности, герметичности стиха – этот поэт даст любому сто очков вперед. Работалось трудно, но то, что мне показалось удачным, как и переводы из Эдгара По, я поместила в своём сборнике избранных переводов «На языке души». Также считаю своей удачей переводы из Данте Габриэля Россетти.
– Вы уже несколько раз упоминали редакторов, с которыми работали. Какие вам встречались редакторы? Они были для вас полезны, бесполезны или даже вредны?
– Редакторы мне встречались самые разные, но по большей части благожелательные и профессионально опытные. Лучшими редакторами оказывались те, кто сами были переводчиками: Э.Л. Линецкая, Ю.Б. Корнеев, Н.П. Снеткова, А.М. Косс и другие.
– Все ли они владели языком оригинала?
– Не всегда, но в таком случае они либо доверяли переводчику – по работе видно, профессионал он или нет – либо прибегали к консультации специалистов. Замечаний обычно бывало немного, с чем-то я соглашалась, а с чем-то – нет. Свою позицию всегда отстаивала аргументированно – ссылками на оригинал, словари, аналогичное словоупотребление у Пушкина или у других русских классиков.
Нина Павловна Снеткова принимала все мои переводы. Конечно, когда у нее были замечания, я с ними считалась. Не всегда это было что-то конкретное. Однажды она сказала: «Майечка, этот перевод мне чем-то не нравится, сама не пойму, чем, но попробуйте сделать с ним что-нибудь еще». Я ещё раз всё осмыслила, кое-что поправила, и перевод был принят. Всякая доработка предполагает, что переводчик еще раз внимательно продумает все особенности текста, критически проштудирует все, что сделал. Практика показывает, что перевод почти всегда можно улучшить, было бы желание.
– Вы довольны книгой «На языке души», где собраны ваши избранные переводы лирики?
– Поскольку я её сама составляла, может ли быть иначе? Правда, мне жаль, что я туда не включила слишком длинные, но поэтически значительные вещи, такие, например, как переложение Камоэнсом псалма «На реках Вавилонских сидели мы и плакали» – стихи на триста шестьдесят строк, впоследствии я включила эту вещь в свой сборник «Poesias ibericas» или терцины Леконта де Лиля «Виноградник Навуфея», тоже вариации на библейские мотивы.
– У вас много неопубликованного? Книга де Вио, к сожалению, не издана.
– Она входит в план издательства «Наука». В книгу включена и проза Теофиля де Вио, совершенно удивительная: в ней, как в зерне, скрыты будущие пути развития французской прозы. Для этой книги я перевела
также отрывок из «Гротесков» Теофиля Готье, посвященный де Вио. Неопубликованных стихотворных переводов у меня мало (за исключением того же Теофиля де Вио). С прозой мне повезло меньше: остался в столе замечательный роман Лилиан де Гиньябоде «Десислава». Мне его предложил «Северо-Запад», но печатать не стал, хотя и выплатил шестьдесят процентов гонорара. «Десиславу» я предлагала во многие издательства, но безуспешно. Книга написана от лица болгарского князя, жившего на рубеже XIV-XV веков. Это исторический роман-путешествие, к тому же
