ь не хотелось возвращаться к прошлогодней работе, тем более что у меня недавно родилась дочь — не до того было… Но редактрисса настаивала, и Самойлов, будучи работодателем и человеком ответственным, нашел выход: привел ее ко мне. В мою большую, но единственную комнату, из которой ширмой была выгорожена детская. Шутя и играя, — такое впечатление оставляли многие его действия, — а на самом деле твердо и точно — Давид Самойлович отмел необоснованные обвинения литовки, в упрощенной форме донес до меня обоснованные и кое-что с ходу исправил сам. Мне осталось совсем немного работы… А потом, к моему изумлению, попросился за ширму и поиграл с моей пятимесячной крохой, сказав с короткой задумчивостью: — Таких маленьких я люблю больше всего… Тогда я еще не знала, что скоро у него родится дочь Варя. … Наша поездка в Минск, несомненно, была плодом больного бюрократического воображения. Сдернуть двух писателей с места (меня-то — ладно, а вот Самойлова за что?!), оплатить проезд, гостиницу, суточные, только для того, чтобы мы выступили, по полчаса каждый, перед библиотечными работниками то ли города, то ли области — загнанными тетками, к поэзии абсолютно индифферентными. Отвыступав, Дэзик пошучивал, пошучивал — и вдруг исчез. На весь день. А я так надеялась погулять с ним по Минску, пообщаться. Появился он незадолго до вечера, такого же золотистого, как купленная мною на базаре связка белорусского лука — в утешение себе и на радость оставленным домашним. Объявил, что подлец, потому что бросил меня одну. Но он был в таком сугубо мужском обществе, куда даму неудобно и повести. Мы бродили по незнакомым улицам и болтали. Самойлов был в духе и за словом в карман не лез. Об одном коллеге отозвался так: — Раньше всех понял, что из этого свинства можно вырезать хороший кусок ветчины. И сделал это. О Ярославе Смелякове: — Мне бы такой талантище! Уж я бы им распорядился… На мой вопрос, почему Ахматова недолюбливала Ахмадулину, но восхищалась стихами Г., Д.С. мгновенно нашелся: — Потому что Ахмадулина красивая, а Г. — нет… Вспоминал хлесткие ахматовские характеристики. Сложному пииту, снискавшему поздние лавры именно за туго поддающиеся дешифровке стихи, Анна Андреевна поставила диагноз: “Хорошо разыгранная мания преследования!” Поэтессу моего поколения мягко пощекотала: “Она пишет, что она зайчик. Вы представляете, чтобы Пушкин назвал себя зайчиком?” Именно тогда Самойлов поделился со мной тем, что, как мне кажется, представляло для него некую бесплотную опору в этом движущемся, ненадежном, фата-морганном мире. Незадолго до окончания войны, в освобожденном городке, где стояли наши, ему гадала цыганка. И нагадала грозное, но по молодости его лет воспринятое легко. “Если ты не умрешь в ближайшие несколько суток, то будешь жить долго, и у тебя будет много детей…” Кажется, на следующий же вечер, только он отошел за куревом от окна в глубь комнаты, стекло разлетелось вдребезги от шальной пули… Приближалось время ужина, и Дэзик признался мне, что у него не осталось ни копейки. Нету даже на трамвай! У меня было сколько-то рублей. Я отдала их ему, чтобы в ресторане расплачивался учитель, а не ученица. Кстати, слова “учитель”, “ученик” (и даже “ученица”) на разные лады варьируются в его стихах. У меня давно засело в памяти:
Пускай лукавый лавр примерит ученица, И, дурней веселя, гарцует ученик!..
Можно было бы принять первую, довольно лестную строку на свой счет. Но тогда не отмахнешься и от другой самойловской сентенции:
Не верь ученикам, Они испортят дело…
Нет уж, не будем подставлять в поэтические уравнения с неизвестными живые имена. … Итак, мы благополучно отужинали, сели в поезд и даже выспались на рублевом белье. Все вроде бы завершилось благополучно, Москва уже замаячила в окнах, и Давид Самойлович радостно предвкушал встречу с семьей и сыном Петей, который был в столь стремительном младенческом возрасте, что мог измениться даже за три дня. Но дурное предчувствие томило меня. Дэзик вышел из купе первым. В руке у него был увесистый портфель. Зачем я так поздно пробежала взглядом путь его следования? Зачем не сделала этого раньше? Какой-то осел поставил на коридорный выступ хрустальный стакан в подстаканнике. Примерно на уровне лодыжки. Мой спутник без промаха долбанул его своим портфелем. Зазвенели осколки… Штраф платить было не из чего! На цыпочках, крадучись, он, а я за ним, выбрались из вагона и, как пишут денежные авторы, смешались с пестрой московской толпой. — На счастье, Давид Самойлович? — На счастье!.. … Составляя вместе с Татьяной Бек московский “День поэзии 89?, я позвонила Самойлову, попросила стихи для сборника. Он как раз приехал в Москву из Пярну. Тот же (да не тот!) омывающий далекими волнами голос, знакомая, заинтересованно небрежная интонация: как дела? что пишете? что-нибудь выходит?.. Стихи для ДП пообещал, но не дал. Спешил домой, в Эстонию. По счастью, у Владимира Корнилова, одного из членов нашей редколлегии, нашлось старое стихотворение Самойлова. Посвященное Анатолию Якобсону. Писал он его в конце 70-х без всякой надежды на публикацию. Тут все выламывалось из рамок: адресат — участник правозащитного движения, был изгнан из школы, где проработал 10 лет, эмигрировал в Израиль, работал в Иерусалимском университете и … повесился. Господи, как все страшно сошлось: наш семинар, надежды, споры, поэзия, любовь. И жизнь. И Родина. И гибель…
Своей нечесаной башкой, В шапчонке чисто бунтовской, Он вламывался со строкой Заместо клича. В застолье. И с налету — в спор, И доводам наперекор, Напропалую пер, в прибор Окурки тыча. … Он создан был не восставать. Он был назначен воздавать, Он был назначен целовать Плечо пророка. Меньшой при снятии с креста, Он должен был разжать уста, Чтоб явной стала простота Сего урока…
Давид Самойлов уже не увидел этой красивой, с портретом старой Ахматовой на обложке, книги, где было напечатано его “непубликабельное” “Прощание”. Но им и с нами простился.
Тамара Александровна Жирмунская, поэт, переводчик, литературный критик, автор 12 книг стихов и прозы. Её перу принадлежат исследования «Библия и русская поэзия» (Москва, «Изограф», 1999) и книги мемуаров «Мы — счастливые люди. Воспоминания» (Москва, 1995). Племянница академика В. М. Жирмунского. Окончила Литературный институт (1958, семинар Е.А.Долматовского), печатается с 1954 года. Член СП СССР (1963; была исключена в 1979 за нереализованное намерение эмигрировать в Израиль; восстановлена в 1981), Русского ПЕН-центра и Союза писателей Москвы. Член редсовета журнала «Истина и Жизнь», член редколлегии журнала «Грани». Замужем за киносценаристом П.Сиркесом.
