ие переводы «Огни в океане», к ним есть предисловия к каждому поэту. Причем оно… Такое ощущение каждый раз, что он этого человека просто лично знал. Там очень много и всяких деталей, и главное наблюдений за поэзией, каков Мачадо, каков Хименес, какие они. Он как-то умеет об этом очень коротко и замечательно рассказать. Несколько страничек. Был бы, конечно, крупнейший литературовед, если бы он только этим занимался. И так это очень крупно. Это можно отдельно издавать. Его эссе можно издавать отдельно в литературе. Это будет отдельная книга очень интересная.
М. ПЕШКОВА: Но, видимо, все-таки основное направление того, что переводил Анатолий Михайлович, – это все-таки, видимо, Лорка, потому что из его рук мы получили всего Лорку. Я правильно понимаю или нет?
Н. ВАНХАНЕН: Нельзя сказать, что это основное, но можно сказать, что это наиболее прозвучавшее.
М. ПЕШКОВА: Главно прозвучавшее.
Н. ВАНХАНЕН: Да. Это очень прозвучавшее. Вообще то, что… сама судьба Лорки, то, что у него так это все сложилось, что у нас начали его… Но это трагедия. Произошла трагедия. И это как-то вот долетело до России быстро. И узнали, и откликнулись. Вот это сыграло большую, конечно, роль. Просто лорковская судьба, сама его смерть. Конечно, резонанс был очень сильный. Потом выходят его переводы. Это уже 60-е – начало 70-х, когда это идет. Здесь же в этот момент нет ничего подобного. Это какой-то с одной стороны огромный интерес к тому, что есть хорошего. Просто интерес публики. И публика очень разнообразна. Очень читающая, очень слушающая, очень внимательно вот улавливающая что-то такое, что-то новое, что-то есть, что-то с душой, что-то такое, что говорит о важном. Вот Лорка оказался тем, кто говорил о важном, о том, как жить.
М. ПЕШКОВА: А в это время в России молодые поэты собирали не только полную аудиторию, но и полные стадионы. Согласитесь, это то время, когда гремел Евтушенко, Вознесенский, Белла Ахмадулина.
Н. ВАНХАНЕН: Я соглашусь, но одновременно я скажу, что интерес к Лорке – это какой-то интерес к чему-то очень глубинному. Как-то от стадионов немножко отойти и куда-то в глубину. Вот кто еще что-то…
М. ПЕШКОВА: То есть войти в себя?
Н. ВАНХАНЕН: Да, и в себя тоже, но еще в какую-то глубину вот пластов истории, культуры и других страны тоже.
М. ПЕШКОВА: Всеевропейского начала, скажем так.
Н. ВАНХАНЕН: Да, всеевропейское начало тоже. Да. И какая-то вот вообще глубина души. Вот куда… Тут даже немножко, это даже чуть-чуть противоположное стадионам. Хотя я нисколько не умаляю значение шестидесятников. Конечно. Но это уже чуть следующее время.
М. ПЕШКОВА: Ну, так получилось, что Анатолий Михайлович не был частым гостем в Испании. Насколько я понимаю, он всего один раз был с Натальей Родионовной. Вот единственная поездка.
Н. ВАНХАНЕН: Вы знаете, да. Да. Он был всего один раз. И это, конечно, странно. А что странно? Не пускали ведь тогда. Никто просто так не ездил. Ну, остается удивляться, как он это все почувствовал. Но мы вот у Пушкина вот удивляемся.
М. ПЕШКОВА: Который тоже не был за границей.
Н. ВАНХАНЕН: Который тоже не был. Вот и мы удивляемся тоже, когда ночь лимоном и лавром пахнет – да? – где-то там на севере в Париже. Это же надо оказаться в Мадриде, чтобы почувствовать, что где-то там на севере в Париже… Так не придумаешь. Надо себя там почувствовать. Вот Анатолий Михайлович себя, конечно, там как-то ощущал очень. Запахи, звуки. Он как-то ее знал. Ну, как будто душа когда-то там жила. А действительно в Испании они были один раз и путешествовали. Были в Гранаде. Очень рвались в Гранаду. Конечно, вот Лорка из Андалусии. Гранада много значила. И вообще как столицу мавританскую, столицу многих культур. Еврейскую, арабскую…
М. ПЕШКОВА: Арабскую, да?
Н. ВАНХАНЕН: Да. Вот такую Испанию.
М. ПЕШКОВА: Наталья Ванханен, поэт и переводчик, вспоминая Анатолия Гелескула. Наталья Квасова, Александр Смирнов – звукорежиссеры. Я Майя Пешкова. Программа «Непрошедшее время».
