осы, в которой все. Да? И она не должна растечься или высохнуть, когда ее на другой язык переносишь. Эти, конечно, работы у него потрясающие. Книжка целая собрана, испанский фольклор. Вы знаете, можно сказать, что это такой целый жанр, который вошел тоже в русскую поэзию. Его просто не было. Вот как мы от японцев узнали, что есть такое хоку, такие танки. Вот так мы узнали, что есть коплас испанский, как они выглядят. Они совсем другие. ни на что это не похоже, ни на нашу частушку, ни на что.
М. ПЕШКОВА: Это что, народные песни? Народные тексты?
Н. ВАНХАНЕН: Народные песни очень коротенькие, в четыре строчки, копла, например. Ну, есть там другие жанры. Это очень лирично, это очень тонко и очень точно.
М. ПЕШКОВА: То есть сделать вот такое четверостишье – это то, что называется гулять по миру из одного языка в другой, как бы переходя?
Н. ВАНХАНЕН: Нет.
М. ПЕШКОВА: Вот смотрите танка…
Н. ВАНХАНЕН: Нет, из одного в другой это не переходит. Это очень национальные жанры. Это абсолютно национальные… Вот танка – это Япония и это особый жанр…
М. ПЕШКОВА: То есть имеют свой размер?
Н. ВАНХАНЕН: И размер, и ритм, и главное – наполненность. То, чем это наполнено. Вот как-то испанский… они какой-то свой особый лиризм. Если Япония, там больше природа. Там душа и природа. Да? То здесь я затрудняюсь сказать, нужно подумать. Душа, тоска, печаль какая-то одинокая. Много чего там есть. Очень точность большая выражения. Это очень трудно перевести. Легче перевести поэму большую, чем такое четверостишие. Ну, я не знаю, что попалось. Да? Что вспомнилось.
Я слезы нес на могилу, чтоб землю выжечь дотла,
но встала смерть и сказала, что ты другого звала.
Это народ. Это не совсем наше…
М. ПЕШКОВА: То есть это так не придумаешь. Да?
Н. ВАНХАНЕН: … совсем непохожее. Это не придумаешь. Это родиться должно.
Ткут это рубище жизни и подновляют заплаты.
Долгие нити печали, редкие нити отрады.
Вот это испанская вещь.
Даже песок на дороге, только взгляну тебе в след,
Солью глаза застилает и застилает мне свет.
Он это очень любил. И собственно уловка-то вытекает из этого. Вот из фольклора.
М. ПЕШКОВА: О замечательном переводчике с испанского, португальского, польского Анатолия Гелескула в канун его 80-летия в «Непрошедшем времени» на «Эхо Москвы» вспоминает поэт и переводчик Наталья Ванханен.
Заставка
Н. ВАНХАНЕН: Испанцы удивились, когда показали им книгу, которую собрал Анатолий Михайлович и Наталья Родионовна, этих народных песен. Они по-испански были собраны ими и переведены частично на русский. Испанцы были удивлены. У них таких подробных… таких собраний жемчужин не так много, и таких больших, может быть, и нет.
М. ПЕШКОВА: Я хотела спросить о драматургии Лорки. Переводил ли Гелескул его пьесы?
Н. ВАНХАНЕН: Он всю жизнь хотел «Кровавую свадьбу» перевести. И как-то откладывал. И, в общем, могло не случиться. Собирался. И тут счастливый случай помог. Театр «Сопричастность» очень хотел эту вещь поставить. Перевод им показался не очень удачным старый. И они просто заказали. Вот это редкий случай, когда театр заказывает новый перевод. Заказали, попросили его сделать. И «Кровавая свадьба», конечно, замечательная совершенно получилась и идет сейчас, идет в театре «Сопричастность».
М. ПЕШКОВА: Уже много лет она идет.
Н. ВАНХАНЕН: Да, уже много лет. Я хотела бы еще назвать имена… Вообще Вы знаете, что далеко Испанией не ограничивается диапазон. Но вот из замечательных испанцев Леон Фелипе, перевод который Ахматова когда-то отметила. И собственно как она услышала такое слово «Гелескул»? Она прочитала перевод его, опубликованный. Он не очень много… Его вообще долго не публиковали. Лорка был сделан в основном, например, Лорка в 50-х уже. А в 64-м только 1-ая появилась публикация. Он их посылал, рассылал, ходил. Ничего не было. Были даже случаи анекдотические, когда отвечали вполне приличные журналы известные ныне, что уважаемый… А нет, уважаемая товарищ Гелескул, Ваши стихи далеки от нашей действительности. Поездите по колхозам, там посмотрите как… А так Вы что-то очень отдалились. Приняли просто за его собственное такое странное что-то, цыганское что-то такое вот. Ну, поучитесь у народа. А он у другого народа в этот момент учился. Да. И такие даже были. Вот я хотела сказать про Леона Фелипе как раз. Прочла этот перевод Ахматова и совершенно восхитилась, сказала: я хочу с этим человеком как-то познакомиться. Они познакомились. Так вышло.
М. ПЕШКОВА: А как это было?
Н. ВАНХАНЕН: Чтоб мне не перепутать, вот это тоже связано отчасти с Якобсоном. Я же не присутствовала при этом. Да? Потом был круг, который вот вокруг Чуковской дачи. Познакомились с Чуковского вот ахматовский круг вот этот. Я знаю, что он у нее был. С Якобсоном я знакома не была. А вот из испанцев кто еще? Хименес, конечно, восхитительный у него. Хименес – это старшее поколение. Поколение перед Лоркой. И он выходил отдельной книгой. И очень тоже у нас прозвучал. Очень. Просто как тоже наша поэзия. Конечно, переводная, но сейчас удивительно, что этого когда-то у нас не было, что не было русского Хименеса. Вот теперь он есть.
М. ПЕШКОВА: А Антонио Мачадо?
Н. ВАНХАНЕН: Антонио Мачадо не так много у Анатолия Михайловича переводов. Но они – да – замечательные. Потом прекрасные совершенно португальские Фернанду Песоа в 1-ю очередь. Это замечательный такой португальский поэт и прекрасно он получился. Но есть же и французы. И французов он переводил много.
М. ПЕШКОВА: То есть он знал и французский язык, да?
Н. ВАНХАНЕН: Да, конечно. Есть Верлен у него прекрасный. Французский он знал, он с оригинала переводил. Ему не нужны были подстрочники. Он знал польский, выучил его тоже сам. И полякам он посвятил очень много своей души и времени. Вышла огромная книжка «Среди печальных бурь» из польской поэзии 19-20-го веков. Она называется. Вот в 10-м году в издательстве Ивана Лимбаха она вышла. Причем все, кто знают Анатолия Михайловича в 1-ю очередь как испаниста, были поражены, что это том толстый, ни сколько не меньше его испанского тома, если не больше. Последние годы как раз он, наверное, поляков даже больше переводил, чем Испанию. И очень любил эту страну с каким-то таким чувством вины, что ли? Нашей общей вины. Вот с таким чувством. У него Польша была… Ну, никогда он этого не говорил напрямую, но вот всегда это очень чувствовалось, что это любовь к страданию этой страны, сострадание ей. Да? И вот вина, вина наша, другой очень страдавшей страны, но которая тут виновата. Это чувство у него, по-моему, было непроходящим. И связано это было со многими вещами связано. Но и очень сильно с варшавским восстанием, которое не поддержали мы во время войны. И поэты там погибли замечательные в этом варшавском восстании. Перевод поляков прекрасный у него. Дело в том, что он давно ими занимался. Помню, в институте еще, по-моему, я открыла томик Ивашкевича, и несколько стихотворений меня поразили. И потом спустя много лет… Я тогда не посмотрела переводчика, и вообще я тогда этим не интересовалась. Что там? Что переводил? Еще с польского? Откуда я знаю? И потом я открыла, это Толины были переводы. И помню с тех пор:
Для того и летний вечер –
Гонит горечь и досаду,
На фонтанах теплит свечи,
Водит за руку по саду.
Но полуночь, божья стража,
Серебрится морозцем ранним,
Сад ознобом будоража,
Забытье – воспоминаньем.
Я это помню, наверное, лет с 18. Но я не знала, что это стихи, переводы… что это Анатолий Михайлович. То есть очень давно он это делал уже поляков. А потом его привлекли в издательство «Художественная литература». У нас была такая, знаете… Я говорю, у нас, потому что я какое-то время там работала очень недолго. Была такая смелая, не скажешь диссидентская, но, в общем, можно и сказать, редакция, которая называлась «Редакция литературы социалистических стран Европы». И там как раз польский редактор Юлия Живова, Стелла Тонконогова тоже занималась Польшей тоже. Потом по Болгарии была Ника Николаевна Грин – тоже близкий человек Чуковской. И вот такая была редакция. И они очень смело давали переводы тем людям, которым уже никто переводов не давал. Например, Якобсону, который просто был уже персоной нон-грата, и никто ему ничего не давал переводить. А там давали. Даже наоборот привлекали, вот давайте кого-нибудь еще. Они вот с удовольствием брали переводы Анатолия Михайловича тогда. И так постепенно вот он вошел в польскую культуру. Перевел замечательно. Вот у него Лесмен. Это вот то, что он сам любил. Стафф, Галчинский, Бачинский. Это его прекрасные работы. Хотя я очень люблю Мицкевича, которого он не считал своей такой переводческой любовью. Ну, дали Мицевича, перевел. Тех, кого я назвала, он любил, наверное, больше. Но я считаю, что Мицкевич изумительный у него. Так что еще огромная работа с поляками.
М. ПЕШКОВА: А не чурался ли Анатолий Михайлович переводной работы? Переводной работы не стихи, а, скажем, переводить прозу, переводить какие-то статьи? Или он был то, что называется, зациклен на поэзии?
Н. ВАНХАНЕН: Нет, он же переводил не то, чтобы прозу, вот такую. Романы – да? – он никогда не делал. Беллетристику – нет. А, например, философскую прозу – да. Ортега-и-Гассет. Очень хорошая работа – книга «Камень и небо». Замечательная совершенно. Там эссе Ортеги. И большую вещь он перевел – это «Восстание масс». И кроме того он очень хорошо писал о поэтах. Знаете, он же в каждой своей этой подборке, в избранных вот этих книжках и к полякам, и к испанцам, вот его книга испанская… где только испанск
