Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 |оха
нам, с музыкой вдвоём – любые времена.
Зачем ты говоришь, что здесь темно и плохо?
Мы счастливы всегда, душою не криви,
а пуще – под дождём, при снеговой погоде...
Печальная зима потерянной любви
струится и поёт,
как скрипка в переходе.
1994
Дом
Тот старый дом, забывший вкус белил,
с его сырым облупленным фасадом,
ещё стоял, уже почти что падал.
В нём кошки жили.
Сам он еле жил.
Подъезд парадный досками забили
и чёрный ход проделали в торец,
чугунные навесы отвинтили,
перила оторвали от крылец,
и от жильцов его освободили,
и всё твердили: «Это не жилец!»
А он держался до последней ручки:
мол, ничего, мол, знаем эти штучки!
Но энтропия продолжала ход.
Полезла дранка после штукатурки.
В нём ночевали пьяницы и урки,
и было ясно, что к чему идёт.
Ещё чуть-чуть – и он как будто не был,
а если был, так, может, и не здесь...
И под ногой газеты, сор и щебень,
все двери порастасканы на мебель,
и ни одной петли – хоть в петлю лезь!
Вдруг нате: что за притча, что за морок?
В окошках – ришелье крахмальных шторок,
какой-то глянец...
Ба, да он дворец!
Его купил какой-то самозванец,
какой-то трест,
какой-то ЖУК-140,
какой-то просто жулик наконец.
Вот так оно бывает – видит Бог:
сидим в дыре, на нитку слёзы нижем,
не по карману выбраться в Торжок...
Ан глядь – уж мы пируем под Парижем!
Он выстоял. Он выдержал. Он выжил.
И это – исторический урок!
1994
Не соломинку
в чьём-то не слишком опрятном глазу,
не верблюда в игольном ушке,
а возьмём для затравки –
лучше в сильный мороз,
чтобы истовей выжать слезу –
ветер с Марсова поля
и разные, скажем, Канавки.
С леденистой, зернистой,
пупырчатой корочкой их,
с их свинцовой примочкой
и марлевой синькой неплотной,
где сизарь семенит
на коралловых лапках своих,
и лазурное зеркальце
селезень чистит залётный.
Точно за город вышли –
такая вдруг воля, что вынь
да положь своё сердце
и в мокрую пустынь подайся.
Вот обронит синица своё голубое «синь-синь»,
и откликнется лес мелодической фразой китайца.
Что с того, что пустеют гнилые пролёты аллей,
и вчерашний возлюбленный твой
направляется к гейшам –
ничего не жалей,
никогда ничего не жалей,
ничего не жалей из того, что казалось
важнейшим.
Даже детская ноша –
больному и та нелегка.
То, что знала вчера, оказалось сегодня – не знаю.
Оставляя внутри независимый свет ночника,
золотистая ночь, не спеша, оплывает по краю.
Предвесенняя синь,
предвечерний лазоревый путь,
молодые проталины света
под месяцем вьюжным.
Ничего не забудь, никогда ничего не забудь,
ничего не забудь из того, что казалось ненужным.
Вся империя наша – дурацкий кабацкий лубок.
Только то и всерьёз,
что, в руке разминая окурок,
старый Брейгель глядит на подтаявший к марту
каток –
типографскую россыпь
и оторопь чёрных фигурок.
Что с того, повторяй, что отчизна и век позади,
что с того, что сочтут и тебя
и причтут к поголовью.
Не такую, как думалось, жизнь до конца добреди,
а такую, как есть –
без надежды и веры,
с любовью.
1994
Возраст
На спинку вешает пиджак
и, мешкая в углу,
твердит: «Искусство – это как
железом по стеклу».
И, поглядев через плечо,
где столик и кровать,
он видит окна за плющом
и под сиренью – мать.
Он видит маленьким себя,
семьи большой состав,
и к розе в брызгах хрусталя
он тянется, привстав.
А чтоб до чуда в хрустале
скорей добраться мог,
он скатерть дёргает к земле
и комкает в комок.
И на него ползёт она
лавиной снеговой.
Он слышит чьи-то имена
и крутит головой...
А после – ничего нигде,
и, будто бы сквозь мглу,
лишь роза плавает в воде
да киснет на полу.
Он видит длинный ряд могил
и горы чепухи.
И говорит: «Я разлюбил
красивые стихи».
1997
Наталья Ванханен.
1. Дневной месяц. Стихотворения. М., 1991.
2. Далёкие ласточки. Рекламная библиотечка поэзии. «РБП», М., 1995.
3. Зима империи. Ineedit, Мадрид, 1998.
