прос ответил в том духе, что переводы стареют в те периоды, когда деградирует и понятие о стихах, и стихотворная техника, и что это обычно происходит одновременно. Конечно, быстрее всего устаревают ремесленные переводы, конечно, их всегда больше, чем хороших. Однако существует утверждение, с которым трудно не согласиться: «Каждое поколение имеет право на свой перевод». То есть новый перевод нужен примерно через каждые 30 лет? Возможно, даже каждые четверть века. И все-таки каждому овощу — свое время. Сейчас, судя по всему, возникла необходимость в уточненном прочтении Пруста — вот и появляются его современные переводы. А, предположим, для Данте время нового перевода еще не настало, хотя и есть попытки перевести его заново, но они остаются в тени перевода Лозинского. А как почувствовать, что настало время для нового прочтения? Если перевод нас эстетически и художественно удовлетворяет, зачем делать новый? Недавно в БДТ режиссер Григорий Дитятковский поставил «Федру» в переводе Михаила Лобанова 1823 года. Само по себе это любопытно, но совершенно непонятно, зачем сделано: весь спектакль акт занимаются не своим делом — они борются с языком: с архаизмами, инверсиями, труднопроизносимыми (для них!) сочетаниями букв... Насколько я понимаю, эта борьба вовсе не входила в задачу режиссера. А ведь «Федру» последним по времени перевел Михаил Донской — легко, динамично, современно: это было оправданно и эстетически, и стилистически для шестидесятых годов, когда этот перевод создавался. Не думаю, что с тех пор возникла потребность в новой — или откорректированной старой — «Федре». Много ли у нас, на ваш взгляд, неудачных переводов из французской поэзии? Бывает, что в сознании читателя автор стоит со знаком «минус», хотя на самом деле эта вина переводчика. Конечно, такие примеры есть. Вы говорите о каком-то поэте, «загубленном» переводчиком или несколькими переводчиками, или все-таки об отдельных произведениях? Об отдельных произведениях. Приведу такой пример: я многому научился у Михаила Павловича Кудинова, хотя не был с ним знаком... Его же в ответе на этот вопрос упомянул и Б.В.Дубин... Итак, что, скажем, сделал Кудинов с Аполлинером? Он точно понял место Аполлинера во французской поэзии: тот завершил классическую традицию и открыл новые поэтические горизонты. Какой поэт занимает соответствующее место в русской литературе? Блок. И выбор такого ориентира был правильным. Однако следующий шаг переводчика был ошибочным: Кудинов стал переводить Аполлинера стихом Блока. В «Литературных памятниках» Аполлинер в значительной мере переведен дольником, что не соответствует ни строю французского стиха, ни представлениям о поэзии Аполинера... Эти переводы — при многих достоинствах, все-таки Кудинов открыл для широкой аудитории русских читателей Аполлинера, — не соответствуют оригиналу, вряд ли их можно считать удачей. Были у вас идеальные совпадения с автором? Надеюсь. Конечно, интереснее всего переводить близкого тебе поэта. Мне близка поэзия французского декаданса, «проклятые» поэты, не так давно я собрал большую антологию «проклятых». В том числе, моих любимых — Корбьера, Кро, Лафорга. Лафорг вообще интересен как поэт, совместивший в своем творчестве две линии — французскую и немецкую. Как это совмещение переводить на русский? Наконец, ирония: самобичевание Корбьера, издевка Кро, «скрипучая меланхолия» Лафорга... В этих стихах я чувствую родственные себе мотивы, поэтому меня к ним просто тянет. Каких авторов или жанры вы никогда бы не стали переводить, потому что понимаете, что это не ваше? Я не стал бы переводить большие эпические поэмы. Это совершенно точно не мое. Потому что для этого нужно длинное дыхание? Вы правы, весьма длинное. Хотя я и перевел «Эрмосу» Вилье де Лиль Адана, в которой почти 1500 строк, и почти такую же длинную «Юную Парку» Валери... И все-таки, у каждого свое дыхание — это нужно не только чувствовать, но и понимать. 11 января 2002 г., www.russ.ru
