Цикл стихотворений 1951-1995 гг. о Великой Отечественной войне
Она до сих пор присутствует в моём сознании подростка, на чьё детство выпали эвакуация, голод, известия о гибели родных и близких. И неописуемая радость от победы. Я в тот день был на Красной площади.
Мне не хватило лет до призыва, но сопереживание всему, что происходило тогда, своего рода терзание от неучастия в Великом отечественном событии, не покидало меня, чему свидетельство —стихи из этого цикла, написанные в разные годы.
До сих пор приходят на память два молодых одноногих инвалида: плачут, обнявшись, а костыли лежат у их ног на мостовой…
1.ПУСТЫЕ ПАРТЫ
1951
-Почему такой маленький класс?
-Да он ровесник войны...
Малютка-класс,одиннадцать ребят.
Семь лет он не имеет параллелей.
Большие классы впереди шумят,
большие классы сзади зашумели.
Он— катится по жизни, как волна,
и не даёт забыть: была война.
Мы поминаем павших, с ними вместе
нам не забыть бы тех, кто не рождён:
чья смерть в парнишках, канувших в безвестье,
и в неутешном горе юных жён.
Чья смерть — не в смерти только, а в разлуке,
в огромных расстояниях войны,
которыми сердца разделены
и руки...
Пустые парты в тихих классах спят.
Малютка-класс, одиннадцать ребят...
2.ТЫЛ
1959
Эта осень сердцем не забыта,
вот и снова памяти зарницы
озаряют улочки Ирбита
и холодный ход уралки-Ницы.
Опустивши крыши, как забрала,
долгими военными ночами
чутко дремлют домики Урала,
пахнущие постными борщами.
На плацу вышагивает рота,
пареньки в шинелях у орудий.
Тыл кричит надсадно: «Всё для фронта!
Танки, масло, варежки и люди!..»
Лампочками тусклыми мигая,
госпитали мечутся в предместье,
тоненькие шейки напрягая,
девочки бойцам поют о мести...
Всё это ушло, но временами
снится бледный чай в помятой кружке,
детство и не съеденные нами,
отданные воинам горбушки...
3.ВРЕМЯ ДЯДИ АРОНА
1975-1995
Дядю Арона знала чуть ли не вся Одесса.
Он был похож на толстенную букву эФ,
заявляясь с арбузами рекордного веса, —
когда он их уминал, то рычал, аки лев.
Дядя Арон был директором комиссионки,
маме он привозил много разного барахла.
Этот толстяк был по-своему тонкий:
деньги нам оставлял под ножкой стола.
Стол хромал, и мама конфузилась: «Снова!
Этот Арончик! Приедет —назад заберёт!..»
И косилась на сутулое молчанье отцово, —
отец на «Калибре» был простой счетовод.
Арона в Одессе больше всех уважал дворник.
Перед приходом немцев справился он:
«Арон Якыч, сколько на твоих червонных?» —
«Три»,— отметил час своей смерти Арон.
Дворник убил его молотком без зазренья, —
не оставлять же такую луковицу немчуре...
Где теперь золотое дяди Ароново время,
неужто тикает на том же самом дворе?
Ещё возьмёт да и отмстит кому-то жестоко,
ещё остановит сердце дворникова внучка!..
Прошу тебя, не унижайся до окоза око,
время дяди Арона, пошедшее с молотка...
4.НЕ УНИМАЕТСЯВОЙНА
1966
Не унимается война,
и чем спокойней наши ночи,
тем беспощаднее она
нам дымом выедает очи...
Чтоб с нами за день ни случилось, —
на фоне будничных забот,
как неизбывная немилость
алеет сорок первый год...
Молчим, не подавая вида,
прислушиваясь к тем громам,
но, как болит у инвалида,
рукав, заправленный в карман, —
ещё поныне нам с тобой
мерещится в любом конверте
тот треугольничек... из смерти...
с пометкой почты полевой...
5.ЛИЦА
1955
«Победа, победа!» —
все беды в полбеды.
В тот день мы без обеда
смылись на пруды, —
детдомовцы бедовые,
бушлатики бордовые.
Мы шли прыгучим шагом
под чёрный хрип ворон.
У леса за оврагом
повстречался
он—
нештатский, невоенный,
небритый, обыкновенный,
во всё лицо тень.
Он брёл, ругаясь пьяно,
и это было странно
в такой-то день.
Вот он нас заметил,
пошёл на нас медведем,
стал глядеть в лица
нам
по
одному,
и начали мы злиться
в лицо ему.
Рот обдавал смрадом,
в глазах густел мрак,
а под этим взглядом
бледнел
Марк.
(Нос долгоносый,
карий глаз,
чёрноволосый
один среди нас,
жилочка у нервного
бьётся рта,
с самого 41-го
сирота.)
А тот глядел люто
и на него
кивал,
и этим нас будто
к чему-то призывал.
Мы смекнули — дети—
куда он клонил,
хоть он слова эти
ещё не обронил.
Но он сказал твёрдо,
ощерив рот:
«Жидовская морда!» —
и сделал шаг
вперёд.
Было нам по тринадцать,
из носов текло,
было нам не до наций,
но всех нас обожгло!
Да за такую моду,
да за такой сказ!..
«Возьми обратно морду!» —
вздохнул один из нас.
«Возьми её обратно!»
(А были мы детьми).
«Возьми её, понятно?
Возьми!
Возь-ми!»
Мы лезли в пекло к чёрту,
мы шли на вражий дот!
Мы метили ему в морду,
а попадали в живот.
Нам всем досталось поровну,
а ему — от всех,
и побежал он в сторону
под слёзы наши и смех.
Мы подбирали кепки,
нам не грош цена,
мы были довольно крепкий
интернационал.
Не стала долго сердиться
военная детвора.
Мы к солнцу тянули лица
разные наши лица, —
грязные наши лица, —
чистые наши лица.
«Победа— наша! Ура!»
6.НА ОБЛОМКАХ ВОЙНЫ
1965
На обломках войны, автоматы сменив на рубанки,
люди пьют молоко и вплывают в льняные рубахи,
входят в книги и в ноты, забытые за лихолетьем,
и опять позволяют рождаться заждавшимся детям.
Что сказать им —глазастым согражданам в локоть длинною:
родились они после войны или —перед войною?
Возле мудрых колодцев, на утренних росных откосах
люди слушают исповедь праотцев хриплоголосых.
Возле счётных машин, у излучин нейтронных потоков
люди жадно читают мудрёные коды потомков.
Людям сложно: в их душах схлестнулись потомки и предки.
Людям шатко: в сердцах первобытно меняются клетки.
