Эвелин Пикон. В "Торито" ты делаешь своим героем боксера. Мне кажется, так откровенно до тех пор ты симпатизировал лишь героям-подросткам. Когда ты увлекся боксом?
Хулио Кортасар. Бокс интересовал меня с детства, потому что, когда мне было девять лет, у нас был свой чемпион в тяжелом весе — Фирпо, и судьба его сложилась совершенно необычно. Он отправился в Соединенные Штаты, чтобы бороться за титул чемпиона мира в тяжелом весе — это самый высокий титул из всех — с Джеком Демпси, американским чемпионом. Джек победил Фирпо. Об этом рассказано в "Вокруг дня за восемьдесят миров", и я в свои девять лет переживал случившееся как национальную трагедию, и вообще в Аргентине по этому поводу наблюдалась настоящая истерия. На самом деле с Фирпо поступили нечестно, он по техническим показателям переиграл Джека, но публика и рефери, как принято в Нью-Йорке, болели за Джека, и тот одержал победу. По правилам он должен был быть дисквалифицирован...
Аргентинцы восприняли случившееся как настоящее оскорбление, и нашлись горячие головы, которые даже требовали объявить войну США или сделать что-нибудь в том же роде, ведь тогда, в 1923 году, все это принималось очень близко к сердцу. Та история произвела на меня в детстве впечатление, и я увлекся боксом. Начал читать все, что публиковалось о нем в газетах. Я был еще слишком мал, и мне не позволялось ходить на соревнования по боксу, а телевидения тогда еще не существовало. Но за самыми интересными поединками я следил по радио, а позднее, когда стал подростком, у нас появился боксер по имени Хусто Суарес, который многого добился и был очень симпатичным, но тоже проиграл в США финальный бой, о чем и идет речь в моем рассказе. Конец Суареса был трагическим, все от него отвернулись, он подхватил туберкулез и умер в больнице в Кордове. Настоящая спортивная трагедия. Вот у меня в голове и сложился некий миф о Хусто Суаресе, ведь я следил за ним на протяжении всей его карьеры, а бокс влек меня все больше и больше. Уже в Париже я как-то принялся вспоминать минувшие дни. Я был один в университетском городке и вдруг сел за машинку и на два часа превратился в Хусто Суареса. А так как у меня великолепная память на все, связанное с боксом, я вставил туда целую кучу абсолютно достоверных сведений. Прокралась только одна маленькая ошибка, остальное точно.
Эвелин Пикон. Какая ошибка?
Хулио Кортасар. Я спутал имя одного из соперников Хусто Суареса, заменил его другим, только и всего.
Эвелин Пикон. Тебе по-прежнему нравится бокс?
Хулио Кортасар. Да, до сих пор.
Эвелин Пикон. Не мог бы ты рассказать, что дал тебе этот вид спорта, что ты находишь в нем близкого себе?
Хулио Кортасар. Мне не нравятся виды спорта, где участвует сразу много людей — например футбол, регби, — когда одиннадцать игроков сражаются против одиннадцати. Мне нравятся поединки в буквальном смысле слова — один на один, скажем, теннис и бокс, где два человека встречаются лицом к лицу. Не знаю почему, но мне скучно, когда зрелище растягивается в пространстве.
Эвелин Пикон. Видимо, потому, что ты одиночка по натуре, индивидуалист и тебе вообще не нравятся сообщества — даже когда это коллективная игра.
Хулио Кортасар. Да, возможно поэтому. Но есть и более глубокие причины. В бою один на один сталкиваются две конкретные судьбы. Встают одна против другой. В матче по футболу или регби выигрывает или проигрывает команда, нет персональной ответственности. Все растворено: играли хорошо, играли плохо, этот проявил себя хорошо, тот плохо, но полной ответственности ни на ком нет. В боксе один человек борется с другим, и побеждает лучший, по крайней мере должен победить лучший. Кроме того, и с эстетической точки зрения это очень красиво — два великих боксера. Сразу видно, что тебе не доводилось следить за поединками Рея Робинсона. Что бы ты ни говорила, с эстетической точки зрения это просто чудо.
Эвелин Пикон. Мне не нравится насилие.
Хулио Кортасар. Но ведь здесь сублимированное насилие, насилие...
Эвелин Пикон. Какая же сублимация, когда...
Хулио Кортасар. В таком насилии нет ни капли жестокости...
***
Эвелин Пикон. Почему тебе так интересны руки? И тебе, и Хуану, и Оливейре в "Игре в классики"?
Хулио Кортасар. Руки для меня — что-то вроде навязчивой идеи. Еще совсем молодым, в первых своих рассказах, я отводил рукам важнейшую роль. Да, я был совсем молодым, когда написал текст, позднее включенный в "Последний раунд", по-моему, он называется "Состояние руки". Это история про человека, который однажды видит, как входит рука и движется по его дому, и между ними завязывается большая дружба. Но вдруг руке начинает казаться, будто он ее боится, и тогда она уходит и больше никогда не возвращается. Еще одна навязчивая идея для меня — перчатки. Это очень болезненный образ. Знаешь, когда я остаюсь дома один, а на столе лежит пара перчаток — моих или чьих-то еще, мужских или женских, — я ни за что не засну, пока не уберу их или не придавлю сверху тяжелым предметом. Я не мог бы спать, зная, что перчатки остались вот так просто лежать где-то поблизости. Меня преследует мысль, что в назначенный миг они чем-то наполнятся.
Эвелин Пикон. Там окажутся руки?
Хулио Кортасар. Да, это, наверно, связано с болезненным детским впечатлением, с жуткими рассказами о душителях. Когда я увидел знаменитый фильм, который потом лег в основу "У подножия вулкана" Малколма Лаури и назывался "Руки Орлака" — фильм ужасов, снятый Питером Л, — я еще в детстве видел тот фильм, а Питер Л сделал ремейк. В первом фильме играл замечательный актер, вскоре умерший. Хочешь, я расскажу тебе про фильм, чтобы ты поняла, что такое для меня руки? Это история одного всемирно известного пианиста, у которого во время железнодорожной катастрофы пострадали руки, и их надо было отрезать. Хирург готовится ампутировать ему кисти рук. Но тогда вся жизнь пианиста потеряет смысл. И хирург — он его друг и очень его любит — раздумывает, нельзя ли трансплантировать ему еще живые руки только что умершего человека. Он узнает, что в Париже должны вот-вот гильотинировать убийцу, и просит, чтобы ему для научных экспериментов передали тело преступника сразу же после казни. Французское правительство соглашается, и он посылает бригаду медиков дежурить у гильотины. Как только свершается казнь, он отрезает руки и пришивает их пианисту. И тот мало-помалу начинает тренировать новые руки специальными упражнениями и снова может играть. Но хирург не подумал об одном, о том, что убийца был казнен за то, что душил женщин. И вот в один прекрасный день — деталей я точно не помню, но, следуя логике Голливуда, можно предположить, что пианист был с невестой, которую очень любил, — он собирался поцеловать девушку и вдруг почувствовал, как его руки хватают ее за горло и начинают душить. Вот вам драма человека с руками убийцы. Теперь подумай о моем болезненном воображении и поймешь, почему по страницам моих книг кочует столько разных рук.
