|
Рубен Дарио. Волчьи доводы
Это рассказ про Франциска Ассизского:
кроткий отшельник с душою небесной
принял в свой дом как товарища близкого
страшного волка; враг живности местной,
с огненным взором и пастию жадной,
ужас на мир наводил он окрестный,
к тварям, слабейшим его, беспощадный,
силой своей и бесстрашьем известный,
кровью он залил предгорья окрестные -
с яростью резал за стадом он стадо.
Как ни охотились жители местные,
не было людям с разбойником слада.
Были растерзаны козы, бараны,
лучших собак изорвал он на части,
и у охотников страшные раны
долго зияли от волчией пасти.
Вышел в путь и Франциск: волк охотился близко
от стены монастырской, от кельи Франциска,
и возникло чудовище в дикой пещере,
пасть огромную злобно, несыто ощеря.
На монаха готов уже кинуться волк.
Руку поднял Франциск — нечестивец умолк.
И Франциск, как с заблудшей душой говорят,
молвил волку ужасному: «Мир тебе, брат!»
И, дивясь, озирал душегубец монаха:
первый он посмотрел на злодея без страха.
И для волка была несказанная власть
в чернорясце отважном. Смиренно закрыл он
истерзавшую многих ужасную пасть.
«Буть по-твоему, брат мой Франциск!» - говорил он.
«Дурно, брат мой, - уста отворились Франциска, -
покоряться всему, что жестоко и низко.
Кровь ещё не обсохла на морде твоей!
Ты приносишь страдания семьям людей.
Что ты сеешь вокруг? Разоренье и плач.
Сколько жизней унёс ты, как худший палач?
Даже вопли детей у отцовского гроба
не смирят ни на миг твою лютую злобу.
Что, скажи, к преступленьям тебя подхлестнуло?
Вельзевула дары? Люцифера посулы?»
Волк в ответ: «Очень зимы суровые, брат;
страшен голод в лесу, далеко ль до греха?
Да, случалось, что резал я малых ягнят
и, спасая себя, убивал пастуха.
Кровь? А сколько их пеших и всадников, брат,
травят братьев моих оленят?
Отвечай мне, Франциск, не твои ли соседи
скачут в лес затравить кабана и медведя?
Загоняют, копьём протыкают бока,
убивают под хриплые звуки рожка?
Губят тварей Господних?.. А этих господ
на охоту, ты знаешь, не голод зовёт!»
И Франциск отвечает: «Я всё это знаю.
К сожалению, в людях закваска дурная,
во грехе появляются люди на свет,
а зверьё простодушно и чисто. Пойдём.
Если голоден ты, то получишь обед,
коль замёрзнешь в лесу, я впущу тебя в дом.
Но клянись, что ни бык, ни козёл, ни баран
не погибнут отныне у здешних крестьян -
да прольётся на дикую душу елей!»
«Обещаю, Франциск»,- отвечает злодей!
«Перед богом, что держит в руках наши дни,
в знак обета ты лапу мне, волк, протяни!»
Волк подходит к Франциску, и лапой мохнатой
пожимает он руку названного брата.
Вскоре в ближней деревне прослышал народ,
что Франциск окаянного волка ведёт.
И дивится народ, сам от счастья не свой:
малолетним ягнёнком, собакой домашней
за Франциском с опущенной шёл головой
по дороге к обители хищник вчерашний.
И, на площади всех собирая большой,
к ним Франциск обращается с речью такой:
«Нынче доброй моя оказалась охота.
На себя принимаю о волке заботы,
и за это он мне обещанье даёт,
что ни малой кровинки он здесь не прольёт.
Вас же только прошу я: ничья пусть рука
не жалеет для Божией твари куска!»
«Так и будет!» - ответили жители хором,
и умолкнул Франциск с успокоенным взором.
Тут и волк замахал возбуждённо хвостом,
словно вымолвить силился: «Благодарю!»
Заскулил — и весёлой походкой потом
за Франциском отправился к монастырю.
И какое-то время он жил, как монахи,
в монастырском подворье в смиренье и страхе.
И внимало псалмам его дикое ухо -
сердце волка затронула музыка духа.
Начал волк понимать человеческий говор,
и на кухне костей не жалел ему повар;
Всё он делал точь-в-точь, как Франциск приказал,
и сандалии грубые нежно лизал.
И на улицу стал выходить он один,
и скитался порой среди чащ и долин.
Заходил он в дома, людям кланялся низко,
в каждом доме ему находилась еда,
но однажды пришлось отлучиться Франциску,
долго он пропадал, а вернулся когда,
услыхал он, что волк приручённый исчез,
что, как прежде, избрал он убежищем лес,
стал разбойничать, выть, притаился в берлоге,
что опять вся округа в ужасной тревоге,
что такая в нём злоба теперь, что, видать,
никаким с ним оружием не совладать,
и ни ночью, ни днём не желает прилечь,
чтоб хоть сонного людям его подстеречь;
зря страрался народ, одолеть его силясь, -
видно, в нём Сатана и Молох поселились...
В день, когда возвратился в деревню святой,
много страшных рассказов и слёз полилось -
и о крови, чудовищем вновь пролитой,
и о страхе, который терпеть всем пришлось.
Посуровел Франциска Ассизского взгляд,
отправляется праведник в горы, назад.
Он к пещере взбирается вновь по горам
и находит он клятвопреступника там.
«Отвечай же,- велел,- заклинаю Владыкой,
кто склонил тебя снова ко злобе великой?
Ты в знак верности лапу мне, волк, протянул,
отчего же тогда ты меня обманул?»
И в каком-то глухом и тяжёлом боренье -
скорбь в глазах обречённого, пасть его в пене -
волк сказал: «Отойди-ка подалее, брат,
я, ведь знаешь, теперь за себя не ручаюсь...
В келье было тепло...Я и людям был рад,
в деревенских сенях подаяньем питаясь.
Но потом убедился я, брат, там и тут
злоба, ненависть, алчность и зависть живут.
Всюду братья и сёстры родные враждуют,
всюду попрана правда, а зло торжествует.
Всюду люди гнетут, притесняют людей,
всюду добрый в обиде и счастлив злодей,
всюду женщина — сука, мужчина — кобель,
обесчещена блудом любая постель.
Ты уехал едва, собрались тут мужчины -
застучали по мне башмаки и дубины;
я был тих и покорен, им руки лизал.
«Все вы, твари, мне братья, все люди мне братья,
и быки мои братья»,- я так им сказал,
всё, чему ты учил, не преминул сказать я.
«Червь мой брат,- я сказал,-и звезда мне сестра».
Глухи были они к изъявленью добра.
Только смех я услышал в ответ ото всех -
был подобен кипящей смоле этот смех.
И во мне человечности голос умолк,
я почувствовал, что от рожденья я волк,
хоть своей чистотой я людей превзошёл!
И опять я, Франциск, в свои горы ушёл,
и опять я питаюсь, подобно соседям,
диким братьям моим кабанам и медведям.
Так оставь меня, брат, в этой жизни простой,
оба кончим свой век, как велит нам Природа.
Уходи в монастырь и живи, как святой,
Я же волком рождён, и удел мой — свобода!»
По разным двум разбрелись дорогам
злобный зверь и добрый монах.
И долго Франциск беседовал с богом
в унынье, отчаянье и слезах.
«Отче наш», - повторял вдохновенно святой,
и молитву подхватывал ветер лесной.
Перевод с испанского: Алла Шарапова
Куликова Валерия. Волк
| |
Федерико Гарсия Лорка . Сомнамбулический романс
Любовь моя, цвет зеленый.
Зеленого ветра всплески.
Далекий парусник в море,
далекий конь в перелеске.
Ночами, по грудь в тумане,
она у перил сидела -
серебряный иней взгляда
и зелень волос и тела.
Любовь моя, цвет зеленый.
Лишь месяц цыганский выйдет,
весь мир с нее глаз не сводит -
и только она не видит.
Любовь моя, цвет зеленый.
Смолистая тень густеет.
Серебряный иней звездный
дорогу рассвету стелет.
Смоковница чистит ветер
наждачной своей листвою.
Гора одичалой кошкой
встает, ощетиня хвою.
Но кто придет? И откуда?
Навеки все опустело -
и снится горькое море
ее зеленому телу.
- Земляк, я отдать согласен
коня за ее изголовье,
за зеркало нож с насечкой
и сбрую за эту кровлю.
Земляк, я из дальней Кабры
иду, истекая кровью.
- Будь воля на то моя,
была бы и речь недолгой.
Да я-то уже не я,
и дом мой уже не дом мой.
- Земляк, подостойней встретить
хотел бы я час мой смертный -
на простынях голландских
и на кровати медной.
Не видишь ты эту рану
от горла и до ключицы?
- Все кровью пропахло, парень,
и кровью твоей сочится,
а грудь твоя в темных розах
и смертной полна истомой.
Но я-то уже не я,
и дом мой уже не дом мой.
- Так дай хотя бы подняться
к высоким этим перилам!
О дайте, дайте подняться
к зеленым этим перилам,
к перилам лунного света
над гулом моря унылым!
И поднялись они оба
к этим перилам зеленым.
И след остался кровавый.
И был от слез он соленым.
Фонарики тусклой жестью
блестели в рассветной рани.
И сотней стеклянных бубнов
был утренний сон изранен.
Любовь моя, цвет зеленый.
Зеленого ветра всплески.
И вот уже два цыгана
стоят у перил железных.
Полынью, мятой и желчью
дохнуло с дальнего кряжа.
- Где же, земляк, она, - где же
горькая девушка наша?
Столько ночей дожидалась!
Столько ночей серебрило
темные косы, и тело,
и ледяные перила!
С зеленого дна бассейна,
качаясь, она глядела -
серебряный иней взгляда
и зелень волос и тела.
Баюкала зыбь цыганку,
и льдинка луны блестела.
И ночь была задушевной,
как тихий двор голубиный,
когда патруль полупьяный
вбежал, сорвав карабины...
Любовь моя, цвет зеленый.
Зеленого ветра всплески.
Далекий парусник в море,
далекий конь в перелеске.
Перевод с испанского: Анатолий Гелескул
<< Дальше >>
|
|
