|
Хосе Агустин Гойтисоло. Слова для Джулии
Назад не можешь возвратиться.
Тебя уж жизнь ведёт вперёд.
Так кружит бесконечный танец
В сопровожденьи болеро.
Ты будешь загнанной, как зверь,
Потерянной и одинокой,
Возможно, будешь сожалеть,
Что родилась не в ту эпоху.
Но вспоминай всегда о том,
Что я писал тебе когда-то.
Я думал, думал о тебе,
Как думаю сейчас вот.
Увидишь яркую ты жизнь.
Пройдут, как сон, твои печали.
Ты будешь всё иметь: любовь
И дом, наполненный друзьями.
О, как ничтожен человек,
Когда совсем он одинокий.
Он - без неё, она - одна...
В душе у них провал глубокий.
Тогда всегда ты вспоминай,
Что я писал тебе когда-то.
Я думал, думал о тебе,
Как думаю сейчас вот.
Отчаянье не приручай,
Не удаляйся от дороги,
Не говори: я не могу,
Уже устали мои ноги.
Надеюсь, что ты не сдалась,
Другие ждут твою же помощь,
Чтоб дух их песней подняла.
И радостью ты мир наполнишь.
Тогда всегда ты вспоминай,
Что я писал тебе когда-то.
Я думал, думал о тебе,
Как думаю сейчас вот.
Не буду больше говорить.
Должна понять, что я в дороге.
Не буду больше говорить,
Должна понять, ещё в дороге.
Но вспоминай всегда о том,
Что я писал тебе когда-то.
Я думал, думал о тебе,
Как думаю сейчас вот.
Перевод с испанского: Наталья Переляева
Картина Артур Брагинский. Познай себя
Видео оригинала стихотворения здесь
Видео песни на испанском языке здесь
Оригинал здесь
| |
Густаво Валькарсель. Письмо Виолете
Сегодня, 19 ноября, в Мехико
я пишу тебе это письмо:
пишу его в твоей комнате,
лежа, больной, в нашей постели,
пишу и чувствую, как моя кровь
низвергается водопадом в поток жизни.
На подушке, рядом со мной —
ещё теплый след твоих сновидений,
но тебя уже нет: ты ушла спозаранок,
и город принял в себя
твою любовь и твоё упорство;
ты ушла за нашим насущным хлебом,
который сегодня нашей семье не добудет
никто, кроме тебя.
Раньше, бывало, я посылал тебе
письма из юности,
которая вдруг обернулась тюремной башней,
каменным свиданием, полицейской свирелью,
грустью моих глаз,
занесённых в чёрный список.
Я писал тебе из одиночества камеры,
где рядом ни души — только твоё живое имя.
Потом я писал тебе
из Антофагасты, на берегу Тихого океана,
из Пуэрто-Барриоса,
на берегу Атлантического океана,
из Оаксаки, на берегу времени,
и рядом с тобой,
на берегу неба и мирозданья.
Когда мои дети смотрят тебе в глаза,
мне кажется, что взгляды их — это слова
на языке, на котором я ещё не умею писать.
После стольких месяцев безмолвия
этим утром я решил тебе написать
и в этом письме изречь
очень простую истину:
для такой любви, как наша,
мы ещё мало страдали,
о такой любви, как наша, мы говорили мало
ради такой любви, как наша,
нам ещё жить и жить
Жить — понимаешь? — жить
в обновлённом мире,
где вокруг не будут шнырять ищейки
где не будут описывать наше имущество,
отключать электричество
из-за просроченного счёта
и обзывать нас чужаками.
Жить в обновлённом мире,
где можно работать, не глотая слёз
и видеть в каждом встречном товарища,-
в мире, где нам наконец возвратят
нашу родную несчастную родину.
Жить — понимаешь? — жить
в обновленном мире,
где нам не придется прятать глаза от детей,
когда они спрашивают,
почему в нашей квартире
отключили электричество.
В обновлённом мире — в мире, в котором
все мы сможем петь, и смеяться,
и, расстелив на лугу скатерть,
вволю «поиграть в обед»,
как сегодня говорит наша дочурка,—
и при этом каждому хватит хлеба!
Вот об этом обновлённом мире,
об этой новой жизни хотел я тебе написать
сегодня, когда ты ушла спозаранок,
чтобы выкупить наши картины,
и наши книги — книги товарища Ленина,
и наши с тобой часы,
перезаложенные
ростовщикам и торговцам.
С улицы до меня долетает множество звуков:
щебет наших ребятишек,
хор рабочего класса
и голос мира.
Я болен, я один — и эта квартира
на пятом этаже жилого дома
без вас похожа на сырое подземелье.
Но ты ведь ненадолго?
На подушке рядом со мной —
ещё тёплый след твоих сновидений.
Я хочу, чтобы эти стихи стали розой
для тебя — но даже цветы слов
ощетиниваются шипами
пережитого мной времени.
Скорей же возвращайся,
о небо моё под небесами,
промчись по улицам,
пролети над площадями,
взбеги на пятый этаж
нашей нищеты.
Я жду тебя, слышишь,
жду на этом ложе скорби,
впитавшем в себя всю мою жизнь
и впридачу — твои такие близкие сны,
такие далекие письма,
и наши бессонные ночи,
и нашу тоску по товарищам,
по узникам Перу и всего мира,
по изгнанникам Перу и всего мира,
по угнетённым Перу и всего мира.
Возвращайся скорее, слышишь?
Ибо ты — море моё, и звезда,
и земная мелодия,
и только рядом с тобой
я начинаю любить грядущее,
озареённое светом твоих глаз,
пахнущее хлебом в руках наших детей,
млеком твоей груди, крыльями твоего голоса,
стихами твоего тела, молнией твоих губ,
красной розой твоей страсти
и верой твоей в коммунизм,
и вечным рассветом всего,
что зовётся тобой,
всего, что уходит со мной
в сновиденья...
Ибо я засыпаю, засыпанный бредом горячки,
но знаю, что, когда проснусь,
мы вместе с тобой — рука об руку —
продолжим нашу борьбу.
Мы будем бороться бок о бок,
пока не паду я
на эту нашу землю,
покуда кровь моя не сольётся —
вся, до последней капли —
с тобой, нескончаемая река,
с тобой — жизнь... Жизнь.
Перевод с испанского: Сергей Гончаренко
Дальше >>
Оригинал здесь
|
|
