|
Хуана де Ибарбуру. Встреча
Лекарственной ромашки аромат.
Ромашки золотисто-белоснежной -
её крестьянки старые хранят...
И всюду: на отлогих склонах гор,
в сырых низинах, сочных и зелёных,
на вьющихся среди полей дорогах
и возле старых ранчо - тут и там -
ромашки, разогревшейся на солнце,
я впитываю пряный аромат.
Иду я по знакомой мне дороге,
под сенью тамариндовых деревьев,
и аромат ромашки мне навстречу
бросается, как старый, верный пёс...
Я пью его - целительный и терпкий,
хоть от него чуть-чуть и саднит в горле,
но свеж и чист он, словно в полдень
знойный глоток воды.
Я погружаю вновь лицо в цветы
с их запахом, радушным и невинным,
их лепестки, как белые зубцы,
венчают золотую сердцевину...
И, прозревая вдруг, я ясно вижу,
что море лжёт, что мне мила земля,
и землякам моим она мила,
что к морю наша не лежит душа:
мы - пахари, земля у нас в крови.
Холмы и горы, степи и леса,
зелёные, цветущие равнины,
пасущиеся мирные стада -
всё это ближе нам, намного ближе,
чем необъятный лживый океан.
С полей приносит в дом бродяга-ветер
все запахи земли. И всё поёт
во мне. И радость встречи
ромашкой в сердце у меня цветёт.
Перевод с испанского: Инна Чежегова
Картина
Оригинал здесь
| |
Хосе Марти. Любовь большого города
Кузнечный горн и скорость — наше время!
Несётся голос с быстротою света.
И молния в высоком шпиле тонет,
Словно корабль в бездонном океане,
И человек на легком аппарате,
Как окрылённый, рассекает воздух.
Лишённая и тайны и величья,
Любовь, едва родившись, умирает
От пресыщенья. Город — это клетка,
Вместилище голубок умерщвлённых
И алчных ловчих. Если бы разверзлись
Людские груди и распалась плоть,
То там внутри открылось бы не сердце,
А сморщенный, засохший чернослив.
Здесь любят на ходу, на улицах, в пыли
Гостиных и бульваров. Дольше дня
Здесь не живут цветы. Где скромная краса,
Где дева чистая, которая готова
Скорее смерти вверить свою руку,
Чем незнакомцу? Где живое сердце,
Что выскочить стремится из груди?
Где наслаждение в служенье даме?
Где радость в робости? И тот блаженный миг,
Когда приблизившись к порогу милой,
Заплачешь вдруг от счастья, как дитя?
Где взгляд, тот взгляд, что на лице девичьем
Румянец в ярый пламень превращает?
Все это вздор! И у кого есть время
Быть рыцарем! Пусть украшеньем служит,
Как золотая ваза иль картина,
Красавица в салоне у магната.
А жаждущий пускай протянет руку
И отопьёт из первого бокала[1],
Который подвернётся, а потом
Бокал пригубленный швырнёт небрежно
На землю, в грязь. И дегустатор ловкий
В венке из миртов и с пятном кровавым,
Невидимым на доблестной груди,
Своей дорогой дальше зашагает.
Тела уж не тела — ошмётки плоти,
Могилы и лохмотья. Ну, а души
Напоминают не прекрасный плод,
Который не спеша душистым соком
На материнской ветке набухает,
А те плоды, которые до срока
Срывают и выносят на продажу.
Настало время губ сухих, ночей
Бессонных, жизней недозрелых,
Но выжатых ещё до созреванья.
Мы счастливы… Да счастливы ли мы?
Меня пугает город. Здесь повсюду
Пустые иль наполненные чаши.
И страшно мне. Я знаю, в них вино
Отравлено, и в плоть мою и в вены,
Как демон мстительный, оно вопьётся.
Того напитка жажду я, который
Мы разучились пить. Знать, мало я страдал
И не могу ещё сломать ограду,
Скрывающую виноградник мой.
Пусть жалких дегустаторов порода
Хватает эти чаши, из которых
Сок лилий можно жадными глотками
Испить без состраданья или страха.
Пусть они пьют, я пить не буду с ними.
Я добрый человек, и я боюсь.
Перевод с испанского: Валерий Столбов
Дальше >>
Оригинал здесь
|
|
