Марк Самаев. Стихотворения
 

Страница: | 1 | 2 | 3 |

С 1958 года Марк Самаев начал печатать переводы испанской, португальской, латиноамериканской поэзии. То же, что он писал ещё и стихи, знали немногие. Лишь после его смерти стихи начали появляться в московской периодике, альманахах и антологиях. В 1990 году в Москве вышла его книга избранных стихотворений Город, в 1994 там же – Стихотворения и поэмы.

1954 – 1956	Шкаф, стулья растворяются во мраке. Вот лифт, как масло, режет тишину, и рвёт её, как тряпку, лай собаки. Встаю с дивана, подхожу к окну. Стирая грани, мгла распространилась и с тучей крышу снежную слила. Окно напротив. В свете край стола и девушка, которая склонилась над чертежом. Уверенно резка её по локоть голая рука. К ней мать подходит со стаканом чая, и, потянувшись, взяв стакан, она неторопливо пьёт и из окна глядит во двор, меня не замечая. Как из бутона голубой цветок, выглядывает утро из тумана. Без стона под косой войны полёг весёлый птичий лес. А вот поляна, где бедная Алёнушка одна сидит, обняв разбитый ствол берёзки, и, косы уронив, щекою к жёсткой коре прижавшись, плачет. Но весна пришла опять. И в синеве горели невидимого жаворонка трели, выклёвывались листья, сок берёз стекал в траву. И пусть по-детски тонок, лес, новый лес, лучи вбирая, рос среди ещё зияющих воронок. Вся в свете, что от мёрзлого окна вливается голубизною зыбкой, по лестнице спускается жена с какой-то незнакомой мне улыбкой. Круги у глаз и бледность ей к лицу, и взгляд, такой сияюще усталый. И вот сестра вручает мне, отцу, с неведомой мне жизнью одеяло. Я дома разглядел его тайком: безбровый, красный, пахнет молоком и терпким соком почки тополиной. И страшно – полюблю ль его? Но вот я узнаю свою ладонь, свой рот и в этом чуде открываю сына. Сентябрь с его усталой красотою. И голубю крыло обволокло закатным жёлтым соком налитое безветренное синее тепло. И кажется, под зыбким небосводом, оно, теперь бесплотное, как дым, порой, сгустившись, делается мёдом иль яблоком туманно золотым.
1957 – 1975	Будто в метро на одном эскалаторе. Всякие-всякие, разные-разные, и умудрённые, и простоватые, и безупречные, и несуразные. Разные, всякие – громкие, тихие, в дни, как в троллейбусы, мы понапиханы. Только одним мы приёмом обструганы: что-то похожее, что-то особое в наших надеждах, привычках и ругани, точно в одежде и обуви. И в ежеутреннем нашем вставании – трудимся, любимся, лечимся, мечемся в некоем тоненьком напластовании меж многослойными срезами вечности. 1958 Я, казалось, пришёл из нездешней земли, из нездешней земли, из далёкой дали, в эту зеленью пышущую глубину, в эту птицами продранную тишину, в эту пристальность запахов, в этот хаос шевелений, шуршаний, мельканий, в эту подлинность солнечной ткани на звенящих чешуйках стрекоз. Я пришёл в это зелено-синее с пропылённой душой, с пробензиненной, чтобы здесь, где ершатся корою, точно стылое время, стволы, вдруг почувствовать молодость крови сквозь дремучую древность смолы. 1958 Мир парадных, форточек, конфорок, чайников, троллейбусов, дорог в булочную, ласковых каморок, сроков и просрочек. Наш мирок, что по нас прилажен и приглажен... Но, как ни тепло его сродство, разве в снах из позвонковых скважин звёздное не хлещет вещество? Разве не знобит между лопаток вечности застенчивый родник, проступая между крошек, ваток, задников примятых, пыльных книг?.. 1964 Все прохожие – постояльцы этой улицы. Он же, странник, лишь просеет её сквозь пальцы, разглядит через многогранник, изумится несходству граней из-за тесных плечу бретелек, из-за слов – стороной гортаней, и шагов – стороною стелек. Среди них, проходящих мимо, мир душа его не обрящет, хоть её, точно запах дыма, по парадным они растащут. 1966 Когда для боли и любви покров мой станет слишком тесен, ты грянь меня и раздроби на брызги звёзд и птичьих песен. Светолюбивые мои глаза с закусом средоточий в напоре листьев утаи, в смесительных наплывах ночи, чтоб памятью тягучих дней, вобравших свет и радость тела, в змеевиках земных корней всё ликовало и гудело. 1966 Город Ты питаешься теплом, жизнедобытчик, насмерть втёртых в кирпичи твои привычек и заношенных в житье-ходьбе малокровных «ничего» и «так себе». Сокровенный, замыкаешь в стены-скобки явь, застенчивей чулочной штопки, дни петитом с их подпольщиной прорех, перхоть будней, смех и грех. В огоньках глазных, коленный и витринный, отдающий снами тишины простынной, дрожью пальцев, сушью губ, тесных судеб перегонный куб. 1966 Где-то с детства Венеция есть. И в гондолу, качнув её, прямо из постели я мог перелезть через позолочённую раму. В годы, вычитанные из книг, уходить уже дальше старался, под случайными взглядами тих, в закоулках блаженно терялся. Выйдет девушка из-за угла, светом выхвачена напряжённо, и шепчу: «Подожди, ты могла, ты любила, ты знала Джорджоне, ты...» Но здесь, в этой общеземной духоте и бензинной пылище, я постиг, что везде под луной только Кунцево, только Мытищи. 1966 Лето Ушло. И думалось – далече. А ты – в меня, чтоб в некий миг найти таинственные течи в слоях подпочвенных моих, чтоб мог я дожидаться вздрога, когда, сквозь ночь себя влача, жару впитавшая дорога лениво потечёт с плеча. И вот уж лес, космато добрый, с трудом охватывают рёбра, клубится зелень изо рта, в гортани листьев теснота таит, во мгле своей утробной, тугим узлом, гнездо скворчат, а из лопаток неудобно – не ляжешь на спину – торчат два корня. В глубине подвздошной, чу, зазнобил ручей. Шмели тяжеловозно и дотошно из уха в ухо потекли. В висках клокочут зёрен горны, по коже копошенье дёрна... И вдруг всё сбросить и – в пролом пространства, в омут ликованья – отведать дорассветной рани стрижовым радостным крылом. 1966 Канун выстрела в Сараево Расцветают сквозь обложку абажуры невских струй. и, протягивая ножку: – Ну же, милый, расшнуруй! Пораженцы, оборонцы – после. Вам не умереть, свет герани на оконце, вальса воинская медь. Шлейфы, клетчатые гузна, ражих гильдий перепой... Питер, Питер, друг картузный, ты такое мне пропой... Керосиновой заставы ставни, сельди за пятак, над шарманкою – двуглавый, над душой – «... твою растак...» Память в огненных зарубках меж провалов сыпняка. Хруст антоновки и хрупких плеч и челюсти хряка. Угол с койкою. Сутулость. Кашель. Чьи-нибудь. Мои. Чьей-то жизнью натянулась жила швейная швеи. Нету бога! Как же дальше? Звон малиновый, молчи! Эх, болонкой к генеральше – на приволье б, на харчи. Сердца земская больница, судьбы – в слякоть без галош. Кабы денег, кабы спиться... трёт, ой, трёт мозоль... И всё ж, время чёрноголубое, не швыряй на ветер дни! До великого убоя, времечко, повремени! 1968 Память, скажи – что хранишь для меня? Может быть, день иль хотя бы полдня с подлинным утром и полднем, горящим глянцем листа и напором слепня? Вечно себя мы в грядущее тащим по простыням, от крахмала хрустящим. Говор, работа, еда, беготня – наш перевалочный пункт в настоящем. Всё настигаем рывками груди вечную ленточку вечного бега. Ну, а когда, наконец, впереди лишь чернота прошлогоднего снега, – память, на час наскребёшь ли тепла, чтоб моя тень отогреться могла? 1967 – 71 Клодии, воспетой Катуллом под именем Лесбия Ты ль, Клодия, мертва? Мне чудится порою, что это лишь слова, как и крушенье Трои. И силюсь я облечь в губозубные звуки два полуцарства плеч, нагих шелков излуки. Ты всё ещё свежа и зелий приворотней. Проела сердце – ржа, мечтаешь – подворотня. Красой горящий тлен, жар женственного мяса... Знать, не один силен на этих склонах пасся. Кого же из друзей ждёшь, улица в июле? Страница: | 1 | 2 | 3 |   Дальше>> Издано mir-es.com Главная   Новости   Поэзия   I   Переводчики   I   Галерея   Слайд-шоу   Голос   Песни   Уроки   Стихи для детей   Фильмы  I   Контакты   I               © 2022 г. mir-es.com St. Mir-Es Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. При использование материалов указание авторов произведений и активная ссылка на сайт www.mir-es.com обязательны.