Марк Самаев. Стихотворения
 

Страница: | 1 | 2 | 3 |

>Кто знал, что Колизей
переживёшь в Катулле?

Опять тополий пух,
и вновь ветра скитаний
доносят смертный дух
тебя ласкавших тканей.

Из дней своих представь
тот закуток вселенной,
где хлещет наша явь
струёй ацетилена,

где плавятся миры
мгновений – как созвучья.
Те, детства дни-дворы –
что листья в прелой куче.

Нас, уличных теней,
скажи, ты ль не телесней,
скажи, ты ль не вольней,
дочь времени и песни?

А мы – меж двух пустот,
на плавящемся стыке...
Не исчезай! Вот-вот
Поймаю край туники.

1968


Мне б садовый участок счастья
с коробком для житья-бытья,
пять-шесть соток, чтоб мог погрязть я
в землю, тёплую от рытья.

Мне б за рёбрышками забора
пять-шесть соток – для кругозора,
под жасминным кустом крыльцо.

И с тюком на горбу легко мне,
как сквозь сон, пройти, не запомня
лес и кроткое озерцо.

Всё дублённее, всё горбастей,
сам и царь себе и судья...
Только в душу мою не лазьте,
там, в фанерном, от всех напастей,
коробке для житья-бытья,
на садовом участке счастья...

1967


Приду на перекрёсток с фэдом.
В толпу уставлю напрямик...
Мне в мелочах ещё неведом
за шторку залетевший миг.

Потом под лупою на снимке
неторопливо разберу
осколки времени – поимки,
прилипнувшие к серебру.

Брелок, из сетки рыло рыбье,
лоск портупейного ремня,
со связкой, выпершей на сгибе,
в брусчатку вжатая ступня.

И, с прошлого сдирая лыки,
ведя бесспорному подсчёт,
я жизни предъявлю улики:
– Не отопрёшься! Было! Вот!

Но доказательств жидковато,
чтоб предъявлять, как векселя.
В тумане год – не то что дата.
– Сам снял? И снятое – Земля?

1971


Рождённым в страхе, как в рубахе,
столы воздвигшим средь могил
мечтать о нищенстве и плахе
лопатками, культями крыл.

Нас мают падчерицы плоти,
за жизнь погибель нам суля.
В них ноет память о полёте,
когда в обхвате вся Земля.

Но мы довольны через силу,
мы счастливы, едва дыша,
и клянчит сытную могилу
преодолённая душа.

1974


Когда истает снег, в трамвае
ползти люблю я наугад,
яд возбужденья изгоняя
и явью освежая взгляд.

Сойду в пути и, веря чуду,
таким маршрутом побреду,
что, вдруг очнувшись, позабуду –
в каком я странствую году.

Петляет улочка кривая
от фонаря до фонаря,
и я шагаю, сознавая,
что позабыл полсловаря.

Теперь довериться я вправе
сырому тихому двору:
он вечен за окном той яви,
где я родился и умру.

Где пропитались половицы
моей походкой, где узор
обоев может в сон явиться,
где за окошком этот двор.

И вот уже уходят в небыль
иной уклад, иной язык,
чужеют лица, книги, мебель,
к которой так и не привык.

Отсюда мне и мимоходом
той жизни не задеть верхи,
где некто втайне, год за годом,
писал посмертные стихи.

1975 – 78


Жалею взрослых – заскорузлых,
закованных корою лет,
кому тесниться в жёстких руслах:
автобус, очередь, обед;

за взгляды их из зазеркалий,
лиц ретушь, отстранённость глаз,
за то, что жизни их едва ли
не половина – напоказ;

за скудность их и нудноватость,
за эти «эх» и «так-то, брат»,
за тщетность всю и виноватость
утех, за тишину утрат;

за то, что в них порой ребёнок,
перепугавшийся во сне,
один, чтоб свет зажечь, спросонок
рукою шарит по стене.



Может, личинки тоже
и ожидаем часа?
Мира для нас дороже
соки его и мясо.

Мир – это наши листья,
наша трава, и сами,
делаясь все мучнистей,
рвём его челюстями.

Лишь временами тупо,
взглядом посюсторонним,
в куколке внешней трупа
завтра своё схороним.

Радужка, радость-жилка,
вдоха и слова льгота...
Бабочка-светокрылка,
помнишь ли ты хоть что-то?



Каково им, звёздам,
в их тьме? Вдруг свет их – это вечный крик?
Кромешный вопль? Ещё одно: известно ль
звезде про свет свой и что будет он
лететь, когда она угаснет? (Где он,
мой свет?) А вдруг я сам – лишь свет? Так что же
моя звезда?..


На лоне природы

Мой ближний, пропойца российский...
Под ливнем, на ржавчине трав,
он спит, как у мамки под сиськой,
худые колени поджав.

На небушко не в укоризне,
и мокрый он дрыхнет, как бог,
за всю нерентабельность жизни
внеся добровольный налог.


Загородный сонет

Перрон пропах
селёдкой ржавой,
а к ней приправой
сирень и прах.

За стойкой Клава.
Народу – страх.
Опять легавый
торчит в дверях.

Жрут зелье лапти
и молодёжь.
А для кого ж
балеты в ГАБТе,
сирень, листва
и все права?


Трёхстишие

Выхожу из вагона.
Как грустно
с меня осыпаются лица.



Я – выплеск очереди и трамвайной давки.
Заанкетирован, удостоверен в справке.

Семья пять чел., квартирка, дачка, Джек и Мурка,
а значит – ставка, плюс полставки, плюс халтурка.

Я всем с улыбочкой дарю свои личины,
сквозь дни рожденья мча ко дню своей кончины.

Меня глотают и выплёвывают двери.
И вот оказываюсь я в случайном сквере.

Листочки, пташки, ветерок – теплом по коже.
И это мне? И это мне за так? О Боже!

Около 1978


Попытка определения

Она сквозь жизнь его текла
рекою, берега вбирая,
на мир ночной, лишённый края,
дыша туманами тепла.

Притом была его Она –
обыденность из властных линий,
ком жалости, окно светлыни,
щемящей памяти струна.

И, в неких сферах разлиты,
с годами не оскудевали
и вдруг из бренного всплывали
как бы извечные черты.

Около 1978



1979 – 1985

Кому пишу? Ты, внемлющий, далёко,
ты дальше звёзд и запредельной тьмы,
тебя не зрит и внутреннее око,
не слышит дух... И всё же я есть мы.

Один, за шторой и тройной стеною,
когда в себе самом я погрязал,
вдруг чувствовал отверстою спиною
набухший напряжённым мраком зал.

И, этим зрячим весь пропитан мраком,
я зяб, тепло привычки потеряв,
и в темь свою протискивался зраком,
как в толщу почвы травяной бурав.

И – выходил на свет, и хвойный ранник
меня шатал как доброе вино,
и мир я видел в мириадогранник,
где в каждой грани что-то смещено.

И шли народы по моей ладони,
и в каждого я нервом проникал,
и, только одному себе сторонний,
я понимал всё, всё... и умолкал.


Пророк

Самообман – начало всякой лжи.
Вглядишься в простодушие ханжи

и впомнится скорбящая сестра
с вязанкой дров у Гусова костра.

И если за сомнительный твой труд
хребет души тебе перешибут,

себя возвысить сможет душелом,
окончив дело словом «поделом».

Отнюдь не мрачен и в хозяйстве рьян,
он купит шторы и починит кран.

И по грибы пройдётся по росе.
И улыбнётся. Просто. Так, как все.

Есть ход вещей – поток ночей и дней,
поимый усреднением людей.

Гудит людская глина вкруг стола.
Застолья раж – он вне добра и зла.

Пластинку ставят. Мажут бутерброд.
Пьют вдохновенно. А поток несёт.

И всяк, кого несёт он, будет чист
в час икс, какой предрёк евангелист.

И только ты, кому судьбой далась
привычка узнавать в грязи лишь грязь,

кто этого утаивать не мог
и меж людей не умирал, но дох,

один ты будешь поносить свой грех
в тот судный час и умирать во всех.


Комиссар Анка

Анка вернулась оттуда...
Сидели на кухне,
под жестяным козырьком лампы,
и среди разговора
она куда-то вдруг уходила
блестящими зелёными глазами.
У Анки была лихая седая чёлка,
левой рукой она вертела
на четверть налитый гранёный стакан,
а из короткого правого рукава
торчал сизо-красный обрубок –
память о есаульской сабле –
и на него то и дело натыкался мой взгляд.
Рядом в комнате стонал умиравший ребёнок.
Звал тётку Клаву,
а получалось по-лягушачьи: «Кваа... Кваа...»
Бабуся тихонько прижимала меня к себе.
Вертя уже опустевший стакан,
Анка сказала:
– Да, с этого холода
будет озноб колотить лет триста,
никак не меньше.
Одна водочка-матушка –
наша заступница.
Она и заместо солнца,
и заместо правды.

1985


Весь мокрый, слетел откуда-то
на форточку воробей.
Вот чудо! Однако чудо-то
зачуханное, хоть убей.

Влетай и моею хатою,
как хочешь, располагай

Страница: | 1 | 2 | 3 |   Дальше>>

Издано mir-es.com

---

Главная   Новости   Поэзия   I   Переводчики   I   Галерея   Слайд-шоу   Голос   Песни   Уроки   Стихи для детей   Фильмы  I   Контакты   I

© 2022 г. mir-es.com St. Mir-Es Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. При использование материалов указание авторов произведений и активная ссылка на сайт www.mir-es.com обязательны.