Воспоминания об Илье Эренбурге. Поиски жанра
 

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 |

неутомимых странствиях по всему свету, в
атмосфере "громкости", в которой он жил и работал, было нечто, вызывавшее
ответное, почти всегда острое эхо. В годы испанской войны эти слухи приняли
рыцарский характер. Эренбург - в центре борьбы. Он создает фронтовую
агитбригаду с кинопередвижкой и типографским станком. В Барселоне центурия
отправляется на фронт под знаменем, на котором написано "Илья Эренбург". Он
организует мировой конгресс писателей в осажденном Мадриде и выступает на
этом конгрессе. Он награждается орденом Красной Звезды - в ту пору это была
редкая награда.
Участие в испанской войне было для Эренбурга не только школой
мужества, соединенного с энергией, поражавшей его друзей и читателей в годы
Великой Отечественной войны. "Если четыре года спустя я смог работать в
"Краской звезде", находил нужные слова, то помогли мне в этом, как и во
многом другом, годы Испании" ("Люди, годы, жизнь". М., 1963, книга 3 и 4,
стр. 593). В более чем сложной политической обстановке сложился характер
писателя, для которого переход от нравственной идеи к её практическому
воплощению стал фактом ежедневной жизни. Немедленная реакция на любые
проявления фашизма (в его неприкрытом или замаскированном виде) после
испанской войны окрашивает всю деятельность Эренбурга - художника,
публициста, поэта.

9

Не знаю, может быть, необъяснимая, незаслуженная холодность некоторых
писателей к Эренбургу после того, как, вернувшись из Испании, он поселился
в Москве, помогла тому, что наше давнее знакомство, иногда прерывавшееся на
годы, превратилось в дружбу. Я всегда прислушивался к нему как к старшему,
хотя дело было не в разнице лет. Он был старшим по неисчерпаемому опыту
жизни, по глубине понимания того, что происходило в мире, по знанию и
пониманию искусства. Он был горячим, неутомимым спорщиком, никогда не
сердившимся на возражения. Напротив, сердился, когда, не соглашаясь с ним,
я (по нелюбви к спору) отстранялся от защиты своей точки зрения.
У него был острый политический ум, редкая способность к предвидению,
меткость в схватывании алгебраических формул истории. Тупицы не прощали ему
остроумия, политиканы - искренности, литературные дельцы - бескорыстия. Мне
случалось встречать людей, которые считали его человеком желчным,
эгоистическим, колючим. Между тем сохранились тысячи - без преувеличения -
свидетельств, говорящих о том, что он был удивительно добр, внимателен,
отзывчив. Эти свидетельства - огромная, сохранившаяся переписка,
охватывающая необъятный круг вопросов - от личных просьб до событий
мирового размаха. Самое понятие эгоизма выглядит смешным по отношению к
человеку, который жил и работал без оглядки, не щадя себя, ежедневно
помогая другим, глубоко равнодушный к своему здоровью, отдыху,
развлечениям. Отзывчивость была тщательная, входившая в подробности. Он не
упускал ни одной возможности, несмотря на то что подчас силой обстоятельств
они сводились до ничтожно малых пределов...
Мои воспоминания растянулись бы до бесконечности, если бы я стал
рассказывать всю историю наших многолетних отношений. Но вот несколько
"моментальных снимков".
Дождливый мартовский вечер в затемненной военной Москве 1942 года,
возникающие в сумерках, скользящие по мостовой слабые, лиловатые отблески
фар, прикрытых козырьками. Эренбург в берете и рыжем, набухшем от времени и
дождя пальто прогуливает собаку вдоль фасада гостиницы "Москва". Фронтовая
закамуфлированная машина останавливается у подъезда, усталый, немолодой
офицер вылезает, расправляя затекшие руки и ноги. Взгляд его падает на
сгорбленную, озябшую фигуру Эренбурга, терпеливо ожидающего, пока собака
сделает свое несложное дело.
- Черт знает что! - с возмущением говорит офицер. - И откуда ещё такие
берутся? Просто уму непостижимо!
Он говорит это самому себе, но отчасти и мне - я стою под крышей
подъезда.
- А вы знаете, кто это? Эренбург!
- Ну да!
- Честное слово!
- Да вы шутите!
Я заверил его, что отнюдь не шучу, и тогда он вернулся к машине,
сказал что-то водителю, и, перешептываясь, они смотрели на Эренбурга, пока
он не исчез в темноте. Все было прощено мгновенно: и до неприличия
штатский, тыловой вид, и то, что кому-то, видите ли, ещё до собак, и старый берет, из-под которого торчали давно не стриженные седоватые лохмы.
Кстати сказать, это был первый вечер, который я провел у Эренбурга в
годы войны. Наш разговор начался с воспоминания о том, с какой непостижимой
точностью он предсказал дату её начала. Первого июня 1941 года мы вместе
поехали навестить Ю. Н. Тынянова в Детское Село, и на вопрос Юрия
Николаевича: "Как выдумаете, когда начнется война?" - Эренбург ответил:
"Недели через три".
Теперь в его номере (он жил в гостинице "Москва", потому что его
квартира в Лаврушинском была разрушена бомбой) я напомнил об этом Илье
Григорьевичу. Он буркнул:
- Не помню.
С первого же слова он набросился на меня. Почему я в Москве, а не на
фронте? Я успокоил его, сказав, что работаю военкором "Известий" на
Северном флоте и только что приехал из Мурманска.
- Не сердитесь, - смеясь, сказала мне Любовь Михайловна, - так он
набрасывается на всех.
На окнах, на столе, на полу, на диване лежали рукописи - Эренбург был
как бы "вписан" в этот своеобразный пейзаж. Он похудел, был бледен, очень
утомлен. В середине разговора, не допив свой чай, он расстелил на полу
большую грязную карту и стал рассматривать её с карандашом в руках, что-то
прикидывая, соображая. Впечатление человека потрясенного, отдалившегося от
всего случайного, неотступно думающего о том, что происходит там, на линии
фронта, ещё усилилось, когда оказалось, что он не помнит о своей статье,
которую я слышал утром по радио. Он стал уверять меня, что я ошибаюсь.
Потом вспомнил и рассмеялся. В этот день он написал шесть статей.

10


Можно с уверенностью сказать, что любому из участников войны
запомнилось впечатление, которое производили эти статьи, передававшиеся по
радио и почти ежедневно печатавшиеся в наших газетах. Маршал Баграмян
недаром считал их "действеннее автомата", и недаром Илья Григорьевич был
зачислен "почетным красноармейцем" в 1-й танковый батальон 4-й гвардейской
бригады.
Знаменитое суворовское "быстрота и натиск" в полной мере можно отнести
к этой публицистике с её стремительностью, меткостью и размахом.
Маршал Баграмян прав: иные статьи напоминают пулеметную очередь,
причем пули уходили не "за молоком", а прямо в намеченную цель. Особенность
их заключается в том, что они обращены к товарищам по оружию. Вот почему
Эренбург с такой уверенностью шагает через всеобъединяющее понимание
чудовищности фашизма и необходимости победы. Он - не только вровень, но
рядом со своими читателями, ему не приходится напрягать голос, чтобы быть
услышанным. Его поймут с полуслова.
Совершенно иначе написаны статьи, которые Илья Григорьевич регулярно
посылал через Информбюро зарубежным газетам и агентствам: французской
"Марсельезе", американским "Юнайтед Пресс" и "Нью-Йорк Тайме", английским
"Ньюс-Кроникл" и "Ивнинг стандард" и многим другим газетам, выходившим в
Стокгольме, Бейруте, Каире и т. д. Голое другой - неторопливый, убеждающий,
напряженный. Задача другая: второй фронт. По самым скромным подсчетам, для
зарубежных изданий он написал свыше трехсот статей. Рукописи их считались
потерянными. Недавно они обнаружены в архиве Эренбурга, и журнал "Вопросы
литературы" (№ 5 за 1970 год) оказал бесспорную услугу истории советской
публицистики, напечатав некоторые из них на своих страницах 1.
1 В настоящее время статьи эти изданы отдельной книгой - "Летопись
мужества" - с предисловием К. Симонова и послесловием Л. Лазарева.
"Советский писатель", 1974.

Статьи расположены в хронологическом порядке - от июля 1941-го до
января 1945-го. Это - хронология терпения, мужества, упорства и снова
терпения.
"Нетрудно проследить за тем, как от месяца к месяцу Эренбург все
острее и острее ставит вопрос о втором фронте, - пишет Л. Лазарев. - Весной
1942 года он, взывая к "военной мудрости" и "человеческой морали"
союзников, замечал: "...Мы не осуждаем, не спорим. Мы просто хотим понять".
Через несколько месяцев, в июле 1942 года, когда гитлеровцы, сосредоточив
все свои силы на Восточном фронте, начали новое наступление против наших
войск, в его статьях возникают и осуждение, и гнев: "Я прошу английских
женщин подумать, как читают русские матери, потерявшие своих сыновей,
сообщения о переброске немецких дивизий из Франции на Восточный фронт.
Чтобы понять это, не нужно быть психологом". А через год, в сентябре 1943
года, ...когда благодаря усилиям советского народа произошел перелом в ходе
войны, Эренбург писал: "...Мы можем выиграть войну в силу боевой дружбы, и
мы можем выиграть её, несмотря на душевную рознь. От этого зависит лицо
завтрашнего мира, судьба наших детей".
Все пригодилось Эренбургу для этих статей - не только опыт испанской
войны, не только глубокое понимание психологии зарубежного читателя, не
только знание западноевропейской истории, её поэзии и живописи. Статья от
10 июня 1943 года представляет собой тройной анализ: позиции иностранных
обозревателей, ломающих головы над загадкой: почему немцы до сих пор не
начали наступления в России? Политики близкого прицела, как характерной
черты гитлеризма. Морального состояния вооруженного советского народа,
который "в дни затишья... мечтает о боях". "...Кипит возмущенная совесть
России... Если на весах истории что-либо значат чувства, если весит не
только золото, но и кровь, если совесть имеет право голоса на совещании
государственных деятелей, то веско прозвучит

Страница: | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 |   Дальше>>

Издано mir-es.com
19 07 2015

---

Главная   Новости   Поэзия   I   Переводчики   I   Галерея   Слайд-шоу   Голос   Песни   Уроки   Стихи для детей   Фильмы  I   Контакты   I

© 2022 г. mir-es.com St. Mir-Es Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. При использование материалов указание авторов произведений и активная ссылка на сайт www.mir-es.com обязательны.