Te escribo desde tu propio hogar
Ciudad de México, 19 de noviembre,
enfermo como estoy en nuestra cama vieja
sintiendo despeñárseme la sangre
en pos de ti, río inacabable.
Sobre la almohada, a mi lado,
tibio yace tu último sueño
ahora en cambio la ciudad acoge
tu vehemencia de ola, tu vigilia de amor,
recorriendo el pan nuestro
que hoy día te lo debemos todos.
Antes yo te escribía desde mi juventud
convertida en un gran reloj de cárcel
en romance de piedra, en pasto policial,
en tristeza y tristeza de mis ojos proscritos.
Incomunicado, entonces te escribía
desde una celda o cueva
donde tu nombre era lo único viviente.
Luego seguí escribiéndote
desde Antofagasta, frente al Mar Pacífico,
desde Puerto Barrios, frente al Mar Atlántico,
desde Oaxaca, frente al tiempo,
desde ti, frente al cielo, en la orilla del mundo.
Y aun cuando te miran mis hijos fijamente
me parece que son frases sus miradas
de un alfabeto que fui incapaz de escribir.
Después de tantos meses de silencio
sentí esta mañana el deseo de escribirte
de escribirte una cosa muy sencilla:
para tanto amor, hemos sufrido poco
para tanto amor, hemos hablado poco
para tanto amor, no hemos vivido nada.
Vivir – ¿me oyes? –, vivir un día nuevo
en el que nadie nos persiga
ni nadie nos embargue
ni se nos corte la luz por unos pesos
ni se nos acuse de extranjeros.
Vivir un día nuevo
en que trabajemos sin lágrimas ni odios
pudiendo sentirnos camaradas de todos
y en el que por fin nos sea devuelto
el Perú de tus entrañas, nuestro Perú del llanto.
Vivir –¿me oyes?–, vivir un día nuevo
en el que la verguenza no nos astille el ojo
como cuando se enteran nuestros hijos
de esta paternal orfandad de dos monedas.
Vivir un día nuevo. Un día, en suma,
en el que podamos cantar todos los hombres
después de sentarnos en la yerba
a jugar a la comidita
–como dice nuestra hija–
sin que a nadie le falte que comer.
Sobre esta nueva vida deseaba escribirte
ahora que marchaste temprano a rescatar
nuestros libros del camarada Lenin
nuestros cuadros de Flores y Gutiérrez
y tu reloj y mi reloj embargados por los mercaderes.
Desde la calle me llega
el gorjeo de nuestros pequeños peregrinos
la sinfonía de la clase obrera
el clamor del mundo.
Estoy enfermo, solo, y este quinto piso
parece un subterráneo sin ustedes.
¿No demorarás?
Sobre la almohada, a mi lado,
tibio yace tu último sueño.
Encargo a mis versos una rosa para él
pero hasta la flor de la palabra
cuando quedo solo
no puede olvidar la espina
del tiempo que sufrí.
Ven pronto, cielo junto al cielo,
surca calles, vuelas plazas,
sube corriendo los pisos de nuestra altísima pobreza.
Aquí te espero, en esta cama vieja,
que tanto tiene de mí,
de tus sueños cercanos, de tus cartas lejanas,
de nuestros desvelos por los compañeros
los presos del Perú y el mundo
los perseguidos del Perú y el mundo
los explotados del Perú y el mundo.
Ven pronto, estrella y mar, música terrestre
aquí te espero y mientras llegas
empezaré a amar el porvenir
hecho luz entre tus ojos
pan en las manos de los niños
leche en tus senos, ala en tu voz,
verso en tu cuerpo, rayo en tus labios
eternidad en tu grito de gran madre
rosa roja en tu pasión de comunista
y alba en todo lo tuyo que me estoy llevando al sueño.
Escribiéndote duermo, camarada,
seguro de que, al despertarme, juntos
gozaremos el resto de la lucha
tomados de la mano hasta que caiga yo
hasta que quepan mis huesos en la tierra nuestra
hasta que mi sangre se despeñe en ti
río inacabable, vida, vida . . .
<< Next >>
Pintura : Gustave Courbet. etrato del H. J. van Wisselingh, 1846
La traducción al ruso :
Густаво Валькарсель. Письмо Виолетте
Сегодня, 19 ноября, в Мехико
я пишу тебе это письмо:
пишу его в твоей комнате,
лежа, больной, в нашей постели,
пишу и чувствую, как моя кровь
низвергается водопадом в поток жизни.
На подушке, рядом со мной —
ещё теплый след твоих сновидений,
но тебя уже нет: ты ушла спозаранок,
и город принял в себя
твою любовь и твоё упорство;
ты ушла за нашим насущным хлебом,
который сегодня нашей семье не добудет
никто, кроме тебя.
Раньше, бывало, я посылал тебе
письма из юности,
которая вдруг обернулась тюремной башней,
каменным свиданием, полицейской свирелью,
грустью моих глаз,
занесённых в чёрный список.
Я писал тебе из одиночества камеры,
где рядом ни души — только твоё живое имя.
Потом я писал тебе
из Антофагасты, на берегу Тихого океана,
из Пуэрто-Барриоса,
на берегу Атлантического океана,
из Оаксаки, на берегу времени,
и рядом с тобой,
на берегу неба и мирозданья.
Когда мои дети смотрят тебе в глаза,
мне кажется, что взгляды их — это слова
на языке, на котором я ещё не умею писать.
После стольких месяцев безмолвия
этим утром я решил тебе написать
и в этом письме изречь
очень простую истину:
для такой любви, как наша,
мы ещё мало страдали,
о такой любви, как наша, мы говорили мало
ради такой любви, как наша,
нам ещё жить и жить
Жить — понимаешь? — жить
в обновлённом мире,
где вокруг не будут шнырять ищейки
где не будут описывать наше имущество,
отключать электричество
из-за просроченного счёта
и обзывать нас чужаками.
Жить в обновлённом мире,
где можно работать, не глотая слёз
и видеть в каждом встречном товарища,-
в мире, где нам наконец возвратят
нашу родную несчастную родину.
Жить — понимаешь? — жить
в обновленном мире,
где нам не придется прятать глаза от детей,
когда они спрашивают,
почему в нашей квартире
отключили электричество.
В обновлённом мире — в мире, в котором
все мы сможем петь, и смеяться,
и, расстелив на лугу скатерть,
вволю «поиграть в обед»,
как сегодня говорит наша дочурка,—
и при этом каждому хватит хлеба!
Вот об этом обновлённом мире,
об этой новой жизни хотел я тебе написать
сегодня, когда ты ушла спозаранок,
чтобы выкупить наши картины,
и наши книги — книги товарища Ленина,
и наши с тобой часы,
перезаложенные
ростовщикам и торговцам.
С улицы до меня долетает множество звуков:
щебет наших ребятишек,
хор рабочего класса
и голос мира.
Я болен, я один — и эта квартира
на пятом этаже жилого дома
без вас похожа на сырое подземелье.
Но ты ведь ненадолго?
На подушке рядом со мной —
ещё тёплый след твоих сновидений.
Я хочу, чтобы эти стихи стали розой
для тебя — но даже цветы слов
ощетиниваются шипами
пережитого мной времени.
Скорей же возвращайся,
о небо моё под небесами,
промчись по улицам,
пролети над площадями,
взбеги на пятый этаж
нашей нищеты.
Я жду тебя, слышишь,
жду на этом ложе скорби,
впитавшем в себя всю мою жизнь
и впридачу — твои такие близкие сны,
такие далекие письма,
и наши бессонные ночи,
и нашу тоску по товарищам,
по узникам Перу и всего мира,
по изгнанникам Перу и всего мира,
по угнетённым Перу и всего мира.
Возвращайся скорее, слышишь?
Ибо ты — море моё, и звезда,
и земная мелодия,
и только рядом с тобой
я начинаю любить грядущее,
озареённое светом твоих глаз,
пахнущее хлебом в руках наших детей,
млеком твоей груди, крыльями твоего голоса,
стихами твоего тела, молнией твоих губ,
красной розой твоей страсти
и верой твоей в коммунизм,
и вечным рассветом всего,
что зовётся тобой,
всего, что уходит со мной
в сновиденья...
Ибо я засыпаю, засыпанный бредом горячки,
но знаю, что, когда проснусь,
мы вместе с тобой — рука об руку —
продолжим нашу борьбу.
Мы будем бороться бок о бок,
пока не паду я
на эту нашу землю,
покуда кровь моя не сольётся —
вся, до последней капли —
с тобой, нескончаемая река,
с тобой — жизнь... Жизнь.
Traducido al ruso por: Natalia Perelyaeva
Compartir en:
mir-es.com
Enviar
Para poder introducir tu opinión, debes rellenar obligatoriamente los campos señalados como *
