I
Tu cabello en sus manos; arde en las manos del vigilante de la nieve.
Son las cebadas, la siesta de las serpientes y tu cabello en el pasado.
Abre tus ojos para que yo vea las cebadas blancas: tu cabeza en las manos del vigilante de la nieve.
II
Todos los árboles se han puesto a gemir dentro de mi espíritu al recordar tus bragas en la oscuridad, la luz debajo de tu piel, tus pétalos vivientes.
Atravesando los aniversarios, a veces viajan las palomas ebrias.
Venga desnuda tu misericordia, ah paloma mortal, hija del campo.
III
El mirlo en la incandescencia de tus labios se extingue.
Yo siento en ti grandes heridas y te desnudas en mis fuentes.
Se extingue el mirlo en las alcobas blancas donde soy ciego, donde, algunas veces, suenan en ti grandes campanas.
IV
Busco tu piel inconfesable, tu piel ungida por la tristeza de las serpientes; distingo tus asuntos invisibles, el rastro frío del corazón.
Hubiera visto tu cinta ensangrentada, tu llanto entre cristales y no tu llaga amarilla,
pero mi sueño vive debajo de tus párpados.
V
La inexistencia es hueca como las máscaras y su visión es lívida, pero tú oyes el grito de las madres del agua y acaricias los ojos que vieron la inexistencia.
VI
Nuestros cuerpos se comprenden cada vez más tristemente, pero yo amo esta púrpura desolada.
Ah la flor negra de los dormitorios, ah las pastillas del amanecer.
VII
Entra otra vez en las alcobas blancas.
Grandes son las jarras de la tristeza en las manos mortales.
Entra otra vez en las alcobas blancas.
VIII
Amor que duras en mis labios:
Hay una miel sin esperanza bajo las hélices y las sombras de las grandes mujeres y en la agonía del verano baja como mercurio hasta la llaga azul del corazón.
Amor que duras: llora entre mis piernas,
come la miel sin esperanza.
IX
Ha venido tu lengua; está en mi boca
como una fruta en la melancolía.
Ten piedad en mi boca: liba, lame,
amor mío, la sombra.
X
Llegan los animales del silencio, pero debajo de tu piel arde la amapola amarilla, la flor del mar ante los muros calcinados por el viento y el llanto.
Es la impureza y la piedad, el alimento de los cuerpos abandonados por la esperanza.
XI
He envejecido dentro de tus ojos; eras la dulzura y el exterminio y yo amé tu cuerpo en sus frutos nocturnos.
Tu inocencia es como un cuchillo delante de mi rostro,
pero tú pesas en mi corazón y, como una miel oscura, yo te siento en mis labios al ir hacia la muerte.
XII
Eres como la flor de los agonizantes
que es invisible mas su aroma entra
en la sombra nasal y es la delicia,
todo en la vida, durante algún tiempo.
XIII
En la humedad me amas
y eres azul en tus pezones. Hablas
suavemente en mis labios y regresas
a tu prisión en la melancolía.
XIV
Tu cabello encanece entre mis manos y, como aguas silenciosas, nos abandonan los recuerdos. Siento la frialdad de la existencia pero tu olor se extiende en las habitaciones y tu lascivia vive en mi corazón y entra mi pensamiento en tus heridas.
XV
Existe el mar en las ciudades blancas,
coágulos en el aire dulcemente sangriento,
sábanas en la serenidad.
Existen los perfumes inguinales, lenguas en las heridas femeninas
y el corazón está cansado.
Entra con tus campanas en mi casa, pastora ciega, sin embargo,
como si no tuviera la dulzura su fin aún en las ciudades blancas.
en Libro del frío, 1992
<< Next >>
Pintura : Ivanyuk Alejandro. La tentación
La traducción al ruso :
Антонио Гамонеда. Непристойная павана
1
Льются пряди твои в руки, в его белоснежные руки льются
желаньем.
Пресыщенно-сыты, отдых змеи, эти руки, и в них пряди твои
струятся.
Открой же глаза, хочу я увидеть все это: волос драгоценные пряди
томятся в руках белоснежного стража.
2
Деревья стонать начинают, и вторит их стону душа моя,
вспоминая бред бедер твоих в темноте, лона, молящего свет,
твои лепестки живые.
Пересекая дороги и даты, летит ослепленная солнцем голубка.
Нагим приходит твое милосердие, ай, голубка моя, бедная дочь
поля.
3
И песня дрозда в раскаленности алой губ твоих тает.
Я вижу, вижу, как ты ранима, и ты нагая в моей купели.
Тает песня дрозда в белых альковах, где вдруг я слепну,
где великие колокола звучать в тебе начинают.
4
Ищу твою кожу, нераскаявшуюся, умащеннную грустью
змеиной; невидимые черты твои различаю, холодного
сердца след.
Я хочу видеть биение крови твоей, плач твой в слезах хрустальных,
а не желтое твое горе,
но таится греза моя под твоими веками.
5
Небытие пусто, как маски без лиц, и вид его мертвенно
бледен, но ты слышишь крик матерей из темных глубин и лелеешь
глаза, которые видели небытие.
6
Наши тела понимают друг друга каждый раз все печальней,
но я люблю это алое отчаянье.
Ай, черная лилия темных спален, ай, рассвета горько-сладкий глоток.
7
Вновь войди под сень альковов белых.
О как неподъемны сосуды печали в руках человечьих.
Вновь войди под сень альковов белых.
8
Ты на губах любовью длишься.
Есть мед со вкусом злой утраты, он струится с неясных женских силуэтов
и падает, как ртуть, неуловим, в агонии неотвратимой лета
на рану стонущую сердца моего.
Любовь, ты ею длишься, стонет между
ног моих и мед утраты лижет.
9
Вот твой язык несравненный, в уста мои входит;
как изысканный плод я его ощущаю.
Освяти уста мои влажным касаньем,
любовь моя, мой призрак.
10
Приходят тихие звери молчанья, но под нежной кожей твоей пылают
желтые маки, океана цветы, что отчаянно бьется о стены,
возведенные плачем.
Благочестье и бездна порока — пища измученной плоти,
где-то в пути потерявшей надежду.
11
Я состарился в глаз твоих бездне; ты сладость моя и уничиженье,
и я люблю твое тело — его откровенья ночные.
Невинность твоя отточенной сталью глаза мои ослепляет,
но печали твои в моем сердце и, как темный мед, тебя на губах я
моих ощущаю по дороге к смерти.
12
Ты как цветок, что утешает обреченных,
невидимый, но аромат струится,
в ноздри входит, и это наслаждение —
вся жизнь, отпущенная временем на волю.
13
Как влажно ты меня любишь,
соски твои лазурны, дышишь нежно
губами в губы и опять уходишь
в глухое обиталище печали.
14
Твои волосы седеют между моими пальцами и, как тихие воды,
нас покидают воспоминанья. Существованья я чувствую холод,
но твой запах комнаты наполняет, и твое сладострастие живет
в сердце моем, и мои мысли входят в твои страданья.
15
Моря есть в белых городах далеких,
как сгустки воздуха со вкусом сладким крови,
простыни, покоя колыбель.
И есть еще благоуханье паха, языки, блуждающие в женских ранах,
и сердце, что устало биться.
Войди в мой дом, незрячая пастушка, всем звоном колокольчиков твоих,
и пусть твоя пребудет вечно нежность у моря в белых городах далеких.
ИЗ «КНИГИ ХОЛОДА» («LIbrO DEL FRIO»), 1992
Traducido al ruso por: Natalia Perelyaeva
Compartir en:
mir-es.com
Enviar
Para poder introducir tu opinión, debes rellenar obligatoriamente los campos señalados como *
